alma mater

Учитель музыки в растянутых рейтузах
Велел петь гимн советского союза.
Физрук дарил значочки с Ильичом
Тому, кто лучше всех владел мячом.
Мой мяч скакал, заряженный икотой,
Из гимна под шумок сбежавшей нотой:
Как промах восковых учителей,
Небрежно стёртых лезвием с полей.
 
Учитель физики, накрывшись телогрейкой,
Лежит в столовой под стальной скамейкой.
Его все дразнят бомжем-говнюком,
А я вот, влюблена в него тайком.
Краснею, отвечая на уроках,
Ищу подсказки в не помытых окнах.
И сила притяженья такова,
Что медленно кружится голова.
 
И был, согласно эстетической платформе,
Влюблённый одноклассник в мятой форме.
И этот мальчик, гнивший у доски,
В столовой целовал мои соски.
Советский дух витает над гламуром.
Всё прочее, пожалуй, физкультура:
Унылые портреты Ильича,
Спортзал и метафизика мяча.

* * *

Не перецеловать старой Еве все родные затылки
Не выпороть старому Адаму задницы всех  дебилов
мои мысли невзрачные кому-то в голову приходили.
Быть может по морю в открытой усталой бутылке.
Как в детстве под свитерок полотенце запихиваю
И вынашиваю братика младшего, чтоб поучать.
Его не получается зачать и поучаю только паучат.
По стенам ползущих ползущих куда-то психов.
Как школьницей набиваю лифчик салфетками
Потому что перенасытилась жизнью без буферов
А они выпадают и ржут Иванов, Сидоров и Петров
Имбицилы пидоры уроды с плохими отметками.
Предчувствуя катастрофу на каждом пробеле и звуке
Пытаюсь в смирительную рубашку упаковать руки
С полотенцем салфетками рваной девственной плевой
Пори меня старый Адам, целуй меня старая Ева.

колыбельная для собаки

собака по рельсе сучит и сучит лапой больной
мнит себя поездом отбывающим в мир иной
а рядом болото баюкает там рыбка бычок
карась лягушка и надо бы на бочок
примкнуться но страшно угомониться
 
и снится собаке что должно ей ощениться
а значит с рельсы сойти и не торопиться
на небе жар-птица и птица ледок
на земле избушка в ней бабка спит и дедок
он раскрывается и дышит затхлою бражкой
а она дрожит ладонями гладит мурашки
 
как бы угомониться чтобы не сны а шелк
гладили тело делали хорошо
извели бы его на нет а стоны на эхо
собака сошла поезд уныло проехал
за спиной ангелы в латах мерзкие до изыди
смотрят страху в глаза и писают сидя

Казанский вокзал

в обветшалых зраках беспризорной старой мурлыки
тяжесть крысиных клыков и котёночьи крики
а на казанском у беспрестанно крестящейся
размахивающей клюкой
утолена жажда навеки в сорок пятом за упокой
 
на ветке один голубёнок говорит брату птенцу
мурлыка убила маму марию полетели к отцу
тот медлит
не верует
норовит упасть из гнезда
туда где люди вокзал
рельсы и поезда
 
там отец голубят мурлыки крыс и крестящейся на парапете
рыщет вселяется в спящих молвит дети дети
что же вы ждёте ничего от меня не ждите
разве может такое вынести хоть один родитель
 
я во сне шалтаем болтаем  свалился с тучи
я ли вас не учил а теперь вас никто не учит
сотворил вечность во сне раскрошил её на эпохи
на рожденье и умиранье выдохи ваши и вдохи
 
поймайте меня и унесите в дом престарелых
молвил отец
и тут бах — на рельсы птенец
за ним другой голубёнок
мурлыка нищая крыса крысёнок
поезд вжик вжик
тудух тудух
а рядом
отец сын и святой дух

на счёт

В доме, где много лет уже никто не живёт
Отключено электричество газопровод
Перекрыт и водопровод обои отклеены
Мёртвые дети безвозвратно потеряны
гоп цоп сайде брайде рита у малайде брайде рита
мы сидели на балконе кони кони кони кони
А теперь мы позабыты а теперь сидим в загоне
Лопнули штанишки и разбиты ложки
Мы с тобой детишки только понарошку
На потолке способны словечки накарябать
чаби чаряби чаряби чаби чаби
Ну а лучше замереть чтобы вправду умереть
Побелеют щеки посинеют веки покраснеют губы
дзуба дзуба дзуба дзуба у меня болят два зуба
Понесут нас шагом под российским флагом
Перебитая посуда — никакая не досада
Потерявшие рассудок все мы родом из детсада

* * *

посв. Дмитрию Плахову

уходят пальцы в пластилин перчаток
уходят люди в пластилин взрывчаток
уходит детство в кроличью нору
меня несут крылатые качели
меня несут крылатые качели
частицу пыли в черную дыру
 
я распознала многогранность звуков
и музыкой в ушах жужжала муха
под стражей разжиревших пауков
но закатает в пластилин окрестность
умеющий любые слышать песни
немой вокзальный нищий спиваков
 
и снова никого не будет в доме
я утону в глубокой глаукоме
где бог не выдаст и свинья не съест
без лишних слов и без пустой печали
меня качели эти укачали
живот мой пуст и гулок мой подъезд
 
уходят мыши в дырочки масдама
вползают дети в лона к спящим мамам
стараясь не растягивать живот
и ложкой снег отравленный мешая
неоновая ночь поди большая
так отстраненно и без нас живет

* *т*

Доктор Роткод приходил ко мне из зеркальной мебели,
Когда я засыпать не на шутку медлила.
Был такой белый, думала – укушу,
Когда, на пломбир похожий, слушал, как дышу.
Рассказывал, что в детстве тоже медлил.
Я маминой пудрой лицо белила.
И доктора любила,
И доктору верила.
Он был моим первым мужчиной.
 
А к моему мужу приходила врач миссис Чарв.
Наливала в ложку микстуру, кутала в шарф,
Гладила его по груди стетоскопом,
Называла быком,  а себя Европой.
Не давала ему спать по ночам,
Рассказывала, мол, уроженка Питера,
Позволяла то, что позволяют Юпитеру.
 
Мы родились благодаря врачам,
Научились любить благодаря врачу и доктору.
И когда, ночью я смотрюсь в темное зеркало,
За моей спиной стоит кто-то.

Life for a tree

Он выводит себя из дома особенно удрученного,
Холст на стене срисован с квадрата черного.
Тараканы с беременными тараканихами – вместо сверчка,
Словно сырая баранина лицо идущего мужичка.
Он продаст свою азбуку, не будет знать алфавита,
Купит «Сальвиту», много бутылок «Сальвиты»,
И запьет в фойе погорелого театра с актерскими мордами:
Тряпичными эфросами, пластмассовыми мейерхольдами.
А наутро, он будет пахнуть гниющей фанерой,
Вспоминать ночные кошмары о таинственной двери,
О блуднице с голубым хаером, с кучерявой псиной,
И думать о том, что родился дубиной, дубиной.
 
В каморке ничего не было кроме холста с натюрмортом,
Сверчка, на скрипке выводящего Моцарта,
Одинокого нищего, строгающего из деревяшки
Мечту о счастливой жизни. И жизнь уходящая
Покрывала пол щепками грязными и колючими,
Как в сказке о буратино и золотом ключике.

Спина
долгое время почти живущий на откосе родной страны –
кладёт на рельсы блестящее выковыриваемое из глины
а когда колёса стучат – кричит будто из его спины
демон вытягивает позвоночник, такой же как поезд длинный
падает на почву, ловит паука языком
отвлекается на эту чушь весело реагирует
вновь чувствует себя счастливейшим дураком
а когда едет поезд мучается и рефлексирует
 
поезд охающий с человеческим нутром выкупанный в зелёнке
колёсами своими дых-бдых по печени почкам сердцу и селезёнке
 
а вообще-то на поезд давно нассать
зачем идиота полуживого трогать.
он создал государство в засаленных волосах
и вшей обучил перепрыгивать через ноготь
бродит смеётся рыдает на откосе страны родной
со спиною не гордой в гордиев стянут узел
между станциями сортировочной и узловой
тепловоз где тебя контузил
 
полумёртвый со связанной в узел спиной
шпалы телом мутузил
рельсы камни насыпи
камни и мох
выдох
вдох

* * *

бабушка чтобы стираных дедушек прищепить
от середины моря до берега протянула нить
чтоб свежо просторно солоно им было пить
но они все растаяли потому что забыли жить
а если долго вдаль не моргая до катаракты
то двадцать лжеодиссеев клубками гладкими
вместе с прибоем нахлынут омоют колени
всего лишь морские тени в солёной пене
и так одиноко станет что мыслится вырыть нору
а потом из этой норы воплотиться в глухую гору
и стонать от мудрости вековой
и глядеть гомеровской головой
и глядеть глядеть глядеть до глаукомы
чтобы всё знакомое стало в миг незнакомо
чтоб забыто жить раствориться в пене
как морская тень на чужом колене
 
бабушке лодку из разбитых корыт и плыть
невод дырявый закинуть и жадно ловить
чтобы выцепить дедушек и прищепить
но они не ловятся потому что забыли жить
а если встать на берег и орать до глухоты
то двадцать лжепростофиль тоже разинут рты
а потом при отбое исчезнут всего лишь морские мимы
тени утопленников ветром манимые
и станет необитаемо впору ходить кругами
путаться мокрым песком под чужими ногами
говорить рассказывать устало и одиноко
сказку на ночь маленькому пророку
говорить говорить говорить до отсутствия слуха.
уж не я ли та взбалмошная старуха
уж не я ли та сморщенная пенелопа
море хлюпает море хлопает
топает
 
бабушка на мясорубке как на шарманке играет
крутит дедушек морем солёным их приправляет
дедушки жить забыли, потому пригорают
и во рту невидимом предательски пропадают
и бывает идёшь по пляжу лопаешь мидий рапанов
так наешься, что видятся двадцать лжекапитанов
а рядом в щепки ладьи и лодки-корыта
и бабушка… не ты ль пенелопа… не ты ль афродита?
от страха мечтается вечно таиться в утробе
тамариском угрюмым в вечно далёкой гоби
ждать когда солнце сожжёт ветер укроет
бредить покоем покоем покоем
и вот приезжаю с моря сажусь в автолайнер
он отъезжает тень переехав как камень