* * *

«Молодой человек не такой уж молодой» -
Говорят мне в очереди; я оборачиваюсь.
Это моя мать.
Я спрашиваю «С чего тебе здесь стоять?»
А она мне «Я уже год как занимала»
Тут бы мне и проснуться,
Но этого мало.

Я снова вижу ту же очередь,
То ли за хлебом, то ли за маслом,
Ну, на худой конец, в сберкассу.
«За Вами просили не занимать»
Я оборачиваюсь.
Это моя мать.
Смотрит жалобно, немного с упреком
Я говорю «Ну что в этом проку?
По логике сна мне вообще наплевать,
Могу кому хочу нахамить
Напасть на кассиршу, окно разбить»,
Но она говорит мне «Уже рассосалось»
И действительно, народу совсем не осталось
Я подхожу к окошку,
Толстая женщина в зеленом жакете
Дает мне билетик.
Я захожу в комнату.
Сажусь на табурет.
Гаснет свет.

Мне показывают слайд-шоу, какие-то картинки:
Страницы из букваря со словами «зима» и «лето»,
Я вижу дворника и дворик, залитый светом,
Я вижу врача – он держит мои ботинки,
Вижу эскалатор на Театральной – он едет вправо,
Задираю голову вверх до боли в суставах,
Вижу небо, и солнце увидеть пытаюсь.
Тут бы мне и проснуться –
И я просыпаюсь.

* * *

Я пил Главспирттрест. Я пил Смирнов.
В Твери наливался настойкой гадкой,
Я пил куда-то пропавший Тинькофф
И вечно зеленую «Балтику-девятку»,
Я пил граппу, вино и портвейн,
Я пил перцовку, закусывая салом,
Я пил с теми, с кем пил Евгений Рейн,
И с теми, кого уже не стало.
Я хлебал ракию, я тянул Малибу,
Я хлестал коктейль за семнадцать баксов,
Я ставил бутылку на ржавую трубу
Одной из улиц Красноярска,
Я наливался спиртом, разбавленным физраствором,
Я жрал неизвестный напиток на букву «бэ»,
Напившись виски, я пел сам с собою хором
(Лучше всего выходили песни «Любэ»),
Я пил в одиночестве, пил с пожарником,
Бухал с мрачным санитаром Димой,
Я пил с пограничником и с алтарником,
С любимой женщиной и с нелюбимой,
Я запивал соком, заедал салатом,
По утрам глотал холодную вкусную воду,
Я мучился тошнотой, воображая себя солдатом,
Боящимся тягот, но все же идущим в пехоту,
В пьяном виде я летал в самолете,
Писал стихи, разговаривал со своим котом,
Играл в бильярд, спал за столом на работе, -

Но ни разу, ни разу не думал о том,
Что, когда покинет душа моя бренное тело,
И явится ангел с блокнотом, сквозь чьи-то всхлипы
Он спросит меня не о том, что я в жизни сделал,
А только о том, сколько и с кем я выпил.

* * *

Алексею Панову

мой прадед был артиллеристом
с крыши ныне снесенной гостиницы
его расчет сбивал неистово
самолеты бомбившие столицу
от прадеда остались игральные карты
десятки медалей и автографы тогдашних писателей
теперь я пользуюсь кредитной картой
одного из банков страны-неприятеля

мой прадед хотел погибнуть за Родину
он был характером строг десятка не робкого
так говорила прабабушка вроде бы
он умер от рака
кажется
левого легкого

с медалей Сталин щурится взглядом пижона
когда я лезу в сервант протирать пыль
как будто не Сталин убил сколько-то там миллионов
как будто не прадед мой а я победил

я боюсь смерти не знаю молитвы
в армию я не пойду упаси Боже
кто сейчас помнит день Куликовской битвы
все победы забудут и эту тоже

но когда в местах где по его желанию
стреляла в небо зенитка снарядом советской кройки
в тех местах где стояло могучее здание
а теперь леса бесконечной стройки
в тех местах проходя по грязным ступеням
я поднимаю голову в небо синее

потому что мой прадед выжил за это мгновение
потому что меня назвали его именем

* * *

Поэт, проездом на работу,
сидит в метро, глуша зевоту,
напротив, истекая потом,
стоит толстяк преклонных лет.
Среда. Водораздел недели.
Как эти люди надоели,
как все вокруг осточертели, -
бессильно думает поэт.

Ему оклад не повышают,
его повсюду обижают,
его в метро всегда толкают
сильней, чем прочих москвичей,
пришел домой – не замечают,
сидишь себе за кружкой чая,
и все тоскуешь, все скучаешь,
что ты один, что ты ничей.

И с самочувствием проблема:
в последнее, заметил, время,
болит висок, и лоб, и темя,
и печень начала шалить;
лекарства дорожают, гады,
особенно с моим окладом,
пожалуй, к терапевту надо
по месту жительства сходить.

А, главное, все эти годы
ведь не печатают, уроды,
на конкурс не зовут, уроды,
как будто нет тебя в живых,
и премий не дают, мерзавцы,
не комментируют, мерзавцы,
и не цитируют, мерзавцы,
в статьях критических своих.

Так думает поэт, серчая,
по красной ветке проезжая.
Стекло вагона отражает
его унылый бледный лик.
Потеют люди, словно лоси.
Часы показывают восемь.
И лето переходит в осень –
и тем ценнее этот миг.

Задача в трех частях

аспирантка кафедры механики
спрятана в гигантском многограннике
мы ее попробуем найти
нам поможет на таком пути
ряд опознавательных межей
в многограннике k этажей
для России k всегда нечетно
есть еще коэффициент n
обозначим им число стен
n = 4 потолок и пол не в счет
вид из окон нас только с толку собьет
потому что из окон таких многогранников
виден другой многогранник

что об аспирантке нам известно
не известно роста нам и веса
но она конечно одинока
от ее работы мало проку
и она вообще весьма типична
в школе отучилась на отлично
и имела склонность к арифметике
скажем также о ее кинетике
v движения непостоянна
S движения от спальни до ванной
от ванной до прихожей
от прихожей до работы
от работы до дома t = годы
t стремится к десяткам лет
у нее алкоголик-сосед
S = константа от дома до магазина
V = константа 4 километра в час
t неизвестно конечно пока
он не поднимется на этаж k
в квартиру состоящую из n стен
чтобы остаться там на совсем
и окно блеснет как кошачий глаз
но это нам не поможет как раз
потому что из окон таких многогранников
виден другой многогранник

в остальном смиритесь с постоянством
постоянны имя рост и масса
все одинаково до таких мер
что могло быть иначе так например
аспирантка кафедры бионики
спрятана в гигантском рукомойнике
аспирантка кафедры евгеники
спрятана в гигантском муравейнике
потому что из окон таких рукомойников
виден другой рукомойник
потому что из окон таких муравейников
виден другой муравейник

* * *

Шаверма у Беляево не та: похоже, добавляют меньше мяса.
Салат несвеж, и с огурцом беда, а кетчуп жидок, как эритромасса.

Хозяин новый – он всему виной. Тот, прежний, был интеллигентный малый.
Здоровался я мысленно с тобой, когда ходил домой, один, усталый.

Куда ты подевался? Разорен был бизнес твой проклятым конкурентом?
Уехал торговать в другой район? Сменил самсу на ящики с цементом?

Сражен ли ты бутылкою пивной? Добит стаканом водки на банкете?
А, может быть, вернулся в край родной, и ныне в Бухаре, Баку, Ташкенте?

Где ты, где ты? Где здания вокруг? Где тот троллейбус, что уже не ходит?
Где, наконец, коллега твой и друг, чинивший обувь при любой погоде?

Нет ничего. Но те же небеса, и то же солнце из тумана брезжит.
Другие лица – те же голоса, листва другая – но деревья те же.

Другой маршрут – но мы с тобою те, рука в руке, фаланга на фаланге,
И та ворона, сидя на шесте, глядит на нас разумно, словно ангел.

Блоггер и песок

Известный русский блоггер Аркадий Иванов любил свою квартиру и не имел врагов. Он жил на Бережковской, куда издалека несет неспешно волны спокойная река, и в окна Иванова глядел речной простор, пока стучала клава, светился монитор. Друзей имел он массу – точнее, тысяч пять, - и часа не хватало френденту прочитать. Писал он о России (что власти в ней плохи), и раза три в неделю выкладывал стихи, кросс-постил чьи-то фотки, придумывал опрос, комментами своими он ум и ясность нес.
Меж тем по речке плыли бесчисленны суда, песок везли оттуда, песок везли туда, гудел пожарный катер, звук уносился прочь, на теплоходах свадьбы играли день и ночь. И снилось Иванову, что лучший день настал, и пост его последний в топ Яндекса попал. Он вскакивал с кровати, смотрел вокруг с тоской, и взгляд его встречался с привычною рекой.

Одним морозным утром в начале января особенно ужасно он чувствовал себя. Надев пальто и шапку, не застелив кровать, впервые за неделю он вышел погулять.

Над льдом холодным вьюга сугробы намела, но он увидел: сбоку проталина была: должно быть, в этом месте был сток каких-то вод, и между льдин, как пропасть, зиял водоворот.

И Иванов увидел в чернеющей воде свое лицо худое и иней в бороде, стащил с себя он шапку, и, сквозь морозный дым, прищурившись, увидел, что стал почти седым. Седой мужик в ушанке выглядывал из льдов. «Как это получилось?» - подумал Иванов.

Вот он окончил школу, окончил институт, женился и развелся, работал там и тут, - но это все неправда, одно он точно знал: что крайне популярен его живой журнал, - и тот неполноценен: Есть в Пензе остолоп – френдов имеет больше - есть те, кто вышел в топ, кто больше популярен, кого не тронет тлен, кого упоминают МК и CNN.

В отчаяньи смертельном, спеша, как только мог, он поспешил в квартиру писать последний блог. Он написал, что старость пришла к нему теперь, что больше жить не хочет – и выбежал за дверь.

Он взял бутылку водки, поднес ее к губам, и, смелости набравшись, купил феназепам.
Ходил он возле дома в вечерний этот час, он водку пил, и думал, что все в последний раз. Но в полвторого ночи вернулся он домой, и, просто на прощанье, журнал проверил свой:

За честность выражали ему большой респект, за сутки зафрендили сто двадцать человек, и пост его последний цитируемым стал, и утром, несомненно, в Топ Яндекса попал.

Теперь на месте дома построили кабак, огни горят у входа, рассеивая мрак. Весной официантки там ходят налегке, и окна ресторана направлены к реке.

Ползет пожарный катер, его гудок высок,
И баржи перевозят
Песок, песок, песок.

* * *

сентябрь светила пусть поспят
дождям настала смена
и негры мокнут и скорбят
у крыши РУДНа

в моем районе осень мрак
для Тропарево это
сезон поганый точно как
зима весна и лето

нет в жизни смыла в смерти же
есть смысл но банальный
во всех районах я уже
не говорю о спальных

храни меня мой талисман
от девятиэтажек
от лесопарковых полян
от стройплощадок даже

храни меня от санузла
от кухни и от спальни
храни меня от зла от зла
а лучше от печали

о вещая моя печаль
что делать мне с тобою
пропить нельзя а бросить жаль
свое ведь не чужое

продам пожалуй в полцены
всем тем кому занятны
вся эта явь вся эти сны
а может и бесплатно

трем мокрым неграм или вам
пришлю посылку к дому
быть может вы живете там
где что-то по-другому

* * *

ВДНХ. Октябрь. Штиль. Вот спицами литыми
Висит над парком колесо с кабинками пустыми.
Недвижно все. Молчит листва. Фонтаны спят, безводны.
Киоск закрыт, и пива нет в его витринах потных.

Но есть движение во всем: в ларьке, стоящем сбоку,
В грудях колхозницы златой, всегда готовых к вздоху.
В стреле ракеты, от грибка зеленой, как болото,
Хоть птицей засранной, но все ж стремящейся к полету.

И тишина – но нет ее: в фонтанных кранах пляшет
Невнятный звук, неясный стон и ритм военных маршей.
Так, пролетая над страной, услышишь ту же ноту:
Земля, земля, земля, земля – и иногда болота.

Моя земля, моя страна, от Хатанги до Бреста,
Всегда готовая восстать, особенно не к месту.

* * *

Это конец. Поезд медленно мчится.
Мирно лежу, вспоминая другое.
Хуже того – это было в провинции,
Хуже того – это было со мною.

Время шаталось, как пьяная женщина,
Падали листья – тогда была осень.
Помню гостиницу, в сколах и трещинах,
В небе сибирском невнятную просинь.

Были: фонтаны, аллюзии к Кушнеру,
Яблоки в парке, река словно море,
Мыло и бритва, буфетчица скучная
(Хуже того – это было со мною).

Были: шатание влево ли – вправо ли,
Пиво с утра, а на завтрак – каша,
Множество чаек, которые плавали,
И воробьев, мои рифмы клевавших.

Стоит уехать из этого города,
Поездом скорым, в вагоне плацкартном,
Сумку сжимая, икая от голода –
Хуже того – не вернуться обратно –

Чайки потонут и небо развалится,
 Все воробьи растворятся в асфальте,
Даже буфетчица с мужем расстанется
И с чемоданом уедет в Тольятти.

Волны в реке, как в кастрюле, запенятся
И обратятся все яблоки в завязь –
Город сожмется до трещины в лестнице –
Той, у которой с тобою прощались.