* * *

проснуться этой ночью дважды
и на холодной кухне, босиком,
в который раз учить себя отважно,
не плакать над пролитым молоком.

забыть в косноязычии своем,
придать словесную огранку
тому, что не влезает в фоторамку,
и не вмещает памяти объем.

смешать в стакане виски-кола,
лечь и услышать снова в том же сне,
знакомый звук несовершенного глагола,
в твоем лице, единственном числе.

Золотая орда

 "...и отроци его обседяху град,
и не бе слышати от гласа скрипания телег его,
 множества ревения вельблуд его,
и рьжания от гласа стад конь его"
                     - Ипатьевская летопись -

Птичьим говором, ревом верблюжьим,
хриплым воем, да скрипом телег,
во всемощии, во всеоружии,
начинаешь свой дерзкий набег.
По оврагам да по буеракам
колеся, в несусветную рань.
На проспекты выходят баскаки
собирать ежедневную дань.
Обгоняя друг друга по встречной,
гипермаркеты взяв "на испуг",
гордым символом юности вечной
поднимаешь трехцветный бунчук.
Да и кто будет помнить о смерти
в этих бойких охотных рядах,
если пляшут веселые черти
на раскосых твоих площадях,
если тыщщи отпетых наречий
как пищали палят с твоих стен,
если киноварью человечьей
не залить белокаменных вен.
Только время печально и важно
сосчитает удары копыт,
и в стаканчике пряничной башни
серебром "динь-динь-динь" прозвенит.
Пролетишь вороной кобылицей
и исчезнешь в ночи без следа,
дорогая моя столица,
Золотая моя Орда.

* * *

Родители смылись на море,
В твоей комнате было темно,
И акация с вербою в ссоре
К нам стучались ветвями в окно.

Ты была "роковая блондинка",
Эту пошлость, спустя десять лет,
Все твердил пьяный свёкр на поминках,
Уложив тебя с мужем в кювет.

Мне же чудились тени от веток,
Смутно - шепот и пальцы в крови.
И с тех пор выбираю брюнеток,
Словно траур по первой любви.

A.V.

и лесной голубики глаза голубей,
и чем глубже, тем голубее,
выпускать ли почтовых моих голубей,
чтобы письма летели скорее

не нащупать ли речи шершавую нить,
и, стянув этой нитью потуже,
навязать, нашептать, надышать, набубнить
лишних слов перепутанных, кружев

что мне делать - бежать что есть сил,
переждать как у моря погоду,
отчего же господь никого не спросил,
разделив нас на сушу и воду

* * *

Мы будем жить на тихой старой даче,
Топить камин - холодным будет лето,
Бросать в огонь растрепанный задачник
Где верные подчеркнуты ответы.

Мы будем жить в поселке, где под вечер
По расписанию вылетают пробки,
Искать на антресолях свечи
В картонной масляной коробке.

Когда зарядит дождик бесконечный,
В дождевике, накинутом на плечи,
Ты снова станешь юной и беспечной.
Мы будем жить, и значит, будем вечны.

Скоморошья

не так страшен черт,
как чет или нечет,
что нас не убьет,
то - искалечит,
все, что рядом легло -
просвистело мимо,
да, горела светло
моя Хиросима.

не четвертый блок,
не мирный атом,
то не Саша Блок,
кроет Раша - матом.
побежал холоп
до Литвы-Польши,
не хватило жоп -
языков больше.

коль швырнут кусок -
поперек глотки,
где б воды глоток -
не злой водки!
пыром промеж ног,
ребром по шее.
помереть - смешно,
жить - смешнее.

Зерно

Как громко двери хлопают в подъезде,
скрежещет лифт. Шаги и голоса.
На кухнях тусклый свет - на тыщу двести
их счетчик неподкупный наказал.

…одни упали в терние, иные
упали в пыль, тех ветром унесло,
других - водой, в том не было вины их,
Статистика. Законное число.

Зерно не знает – где, зачем упало,
все для него и ново, и свежо:
дворы, бараки, спальные кварталы,
бетон, асфальт - сгорело, не взошло.

Упали в терние - в том не было вины их,
здесь тусклый свет, здесь все предрешено.
Пока жалеют жернова земные -
поплачь о своей участи, зерно.

Темнеет, сохнут капли между строчек,
скрежещет лифт, огни еще горят,
и крутится в ночи упрямый счетчик,
сжигая миллионы киловатт.

* * *

вишневая настойка, ром,
коньяк, абсент, "ржаная" марка,
мы представляли вчетвером
себя героями Ремарка

для нас, не знающих отцов,
среди советского безделья,
вы, обожженные свинцом,
служили "ролевой моделью"

лежит империя в пыли,
иная, но весьма похоже,
и мы почувствовать смогли
нутром, руками, сердцем, кожей,

как тонок холод острия
ножа, как складывает "Лада",
что вся бесценная твоя -
едва полфуры шоколада.

она, как старое кино -
на самом интересном рвется,
и не последний лучше, но -
кто до последнего смеется,

что можно запросто отдать,
а что не подлежит обмену,
что в вену можно попадать
во рту, в паху и под коленом,

что ты столетьями в дыму
и окружен, обезоружен,
что ты не нужен никому,
но и тебе никто не нужен.

теперь, как равный подаю
вам руку, через все страницы, войны,
Вам - Отто Кестлер, Альберт Кропп,
Вам - Роберт, Людвиг, Альфред, Курт,
Вам - Готфрид Ленц и Пауль Боймер.

* * *

Признание еще не старика,
уже не мальчика, но все еще не мужа.
Скамейка, ночь, бутылка коньяка,
и страшный Ча нас здесь не обнаружит.
Так просто, что понятно дураку:
смотри, у нас с тобой еще остались
четыре с тонким фильтром, по глотку -
как здорово мы замаскировались.
Смеялись, а теперь до нас дошло,
и больше нам не страшно, и не стыдно,
не жалко. Было больно, но прошло,
а снег пройдет - совсем не будет видно
где мы прошли, оставив ровный след,
роняя руки, глупые вопросы,
огрызки яблок, фантики конфет,
окурки, пробки, волосы и слезы.
(как будто каждому дается по следам
его) и ту, что оказалась длинной,
разрезали тропой напополам,
не выбрав никакую половину.
С одной был свет, как говорил поэт:
он бесконечен, ибо безначален,
светлее пива, ярче сигарет,
но мы его, увы, не замечали.
С другой был мрак, сверкали два клыка,
грозил в глаза, гремел своим оружьем -
он видел мальчика, мужчину, старика,
старуху, девочку, - но нас не обнаружил.

* * *

В Валгалле холодно, темно,
и нет свободных мест.
Открой балконное окно
и погляди окрест

с восьмиэтажной высоты
на город дорогой.
Все то, о чем подумал ты,
мой мальчик дорогой, -

всего лишь сумерки души,
бессонница и бред
одиночества. Спешить
туда не стоит: нет

под рукою, например,
ни шлема, ни меча;
Катулл, Державин и Гомер
не станут нас встречать;

наивно, пошло и поверь, -
действительно смешно!
Окурок выплюнь, а теперь,
теперь закрой окно.