Воспоминания о Мариенгофе

Ты приходил в прокуренный кабак
И начинал курить, чтобы добавить
Побольше смрада в этот рай бродяг
И чтобы память о себе оставить.
 
И, поднимая ворот у пальто,
Дрожа от холода ль, от страха ли, от страсти,
Ты брал портвейн и пил его за то,
Что отдалился от советской власти.
 
Ты был циничен как вчерашний бог
Но, допивая пятую бутылку,
Шептал: «Я мог бы, мог бы, мог!
Но я не стал!» И боль рвалась в затылке.
 
А век серебряный уже тебя забыл,
Ведь все места забиты в этом веке.
И кто-то белокурый рядом пил
И говорил о черном человеке.

* * *

Это похоже, прежде всего, на водку.
Вроде как хлещешь ее давно, а пьянеешь поздно.
Это что-то внезапное типа дыры новых на колготках.
Или как перед прыжком с балкона осознаешь, что сегодня звездно.
 
Похожее чувство тебя настигает в музее,
Когда, не обращая внимания на внутреннюю перепалку,
Ты стоишь, как столб и долго тупо глазеешь
на неандертальскую дубинку или палку-копалку.
 
Нет, не влюбленность, а нечто гораздо хуже.
Это не связано ни с охами-ахами и ни с бритвой.
Это также не связано с тем, кому греешь ужин.
но напоминает дрожь, когда в храме читаешь молитву.
 
Это есть то, что испытываю я к тебе.
Дальше не будет банальных слов типа «ада» и «яда».
И только для рифмы приходится рифмовать со словом «судьбе».
Но вообще-то — не надо этого мне. Этого — точно не надо.

* * *

Подпиши мне на память, что ли, хоть сборник стихов,
Чтобы я могла хвастаться: «Он обо мне писал!»
Чтобы я друзьям показывала этот сборник — видите, мол, каков!
Чтобы у меня не было стимула снова рвануть на вокзал...
 
Подпиши мне свой сборник, поэтический профессионал,
Мне, ничего не добившейся, но с детства мечтавшей о славе,
Чтобы я могла плакать: «Он обо мне дышал!»
Чтобы я кричала о твоем таланте на самой высокой октаве.
 
Подпиши, чтобы я перечитывала, летом в зимнее прячась пальто,
Если не через месяц, то значит, гораздо позже:
«Спасибо за поддержку, дорогая Не-Помню-Кто!
Успехов тебе! Твой кумир. (Телефон всё тот же)».

Чужая жена

Говорит: «Я люблю тебя, чужая жена!
Давай, — говорит, — бросим всё и рванем, ну, например, в Киров!
Смотри, — говорит, — птички поют, то да се, весна...
Уедем! Будем снимать комнату или квартиру…»
 
Я отвечаю: «Это, конечно, замечательный вариант,
Но я, представляешь, вообще-то люблю своего мужа.
И потом, не забывай, — я, типа, в Москве продвигаю свой скудный талант.
Короче, мне твой Киров никаким боком, прости, не нужен!
 
Дуй-ка ты лучше туда один. Поверь, это будет разумней всего.
Чтобы там, наверху, когда будешь стоять на последнем суде
под последним следствием,
Тебе бы пришлось отвечать только за себя самого,
А не за чужую жену и её, извини, последствия!»

Колыбельная в лесу

Ты так устал. Не спишь. Теряешь вес.
Иди поспи. Ах да! Пока я помню:
Смотри — я сотворила тебе лес.
А в нём деревья выдирают корни.
 
Они бредут бесцельно, как и мы.
И машут ветками, приветствуя друг друга.
Они, как мы — от лета до зимы
Бездарно шествуют по замкнутому кругу.
 
Они, как я. Я тоже долго шла
По четвергам, не веря в воскресенья.
Их нужно сжечь! Немедленно! Дотла!
Пожар для них является спасеньем!
 
Но ты устал. Не в силах их поджечь,
Не видишь в зажигалке свыше дара.
Поспи пока... Я буду их стеречь...
Ты слишком слаб для громкого пожара.
 
Но птицы будут к небу улетать.
И там сгорать, не оставляя перьев.
Надеюсь, тебе сладко будет спать
В моём лесу шагающих деревьев.

Охраняющие

Видишь тень, крадущуюся по стене?
Слышишь неясный шепот над самым ухом?
Эти мои глаза ты прежде видел — помнишь — во сне?
Я прихожу к тебе в сумерках синеватым духом.
Подобные мне каждую ночь обходят ваши ряды
И вызывают затем грозу, для того лишь, чтобы
Дождевою водою смыло наш запах и наши следы.
Иногда мы прячемся в водостоках. Мы любим трущобы.
Вы охраняете сон тех, кто давно лежит.
Но боитесь каждого шороха в пустой комнате.
Даже свои года вы считаете как этажи.
Вы твердите, что всё забыли именно потому что всё помните.
Но чтобы успеть остановить занесенный топор беды,
Чтобы дети не вздрагивали ночью от скользких кошмаров —
Вот потому-то мы и заметаем свои следы.
Поэтому-то и стелемся тенями по тротуару.

* * *

Поднимая бокал за удачный крестовый поход,
Ты пролил из него молоко. Стало ясно, что так не пойдет.

Понимая, что это и есть самый первый провал,
Ты сломал карабины и карты похода порвал.
Потому что вино молоком заменяют тогда,
Когда точно известно - поход ждет разгромный финал.

Это так же нелепо, как если вскочить на хромого коня,
И на нем поскакать в монастырь, чтобы встретить в молельне меня.
Потому что ведь я не умею молиться в молельне. СбегАю к пруду
И вот там, в камышах, долго с кем-то беседы веду,
Иногда поднимая глаза к грозовым небесам.
Если крадучись следом пойдешь, то увидишь всё сам.

Знаешь, в детстве на этом пруду я встречала юнца,
Помню запах волос его, хоть и не помню лица.
Мы сажали камыш вдоль воды, ненавидя цветы.
Он похож на тебя был. Ах да, это тоже был ты.

Мне его не хватает, когдА я смотрю на камыш.
И в такие моменты я рада, что ты мне так редко звонишь.

...Ну так вот, о походе. Ты все же его отменил.
Ты купил "Три семерки" и мне через час позвонил.
Ты кричал, что тебя все достали, что ты нездоров,
Ты кричал, что устал, что не создан для райских дворов.
Я тебе отвечала, что в графском саду есть как минимум восемь тенистых прудов...
Раз. Ты готов? Два. Ты готов?

* * *

Без камня за пазухой, с пустыми карманами,
Иду к тебе, Господи. Но не за манною.
Прими меня, Господи — простую и пылкую.
Прими меня, словно пустую бутылку.
 
Бутылки бывают разбитые, грязные.
Бутылки зеленые, белые — разные.
Не надо мне манны, не надо мне кары.
Прими меня, Господи! Я — стеклотара!
 
Во мне нет ни пепси, ни пива, ни водки.
Прими меня, Боже. На переработку.

Ведьма

Заманивала мальчика в пряничный домик.
Притворялась доброй белочкой —
Сгрызла все фисташки в его квартире.
Разбавляла водку клубничным сиропом.
Говорила «солнышко», говорила «надолго».
Целовала в губы, а чаще — в шею.
Танцевала ночью под его балконом.
Иногда хищно смотрела на молодое тело,
Думала — жаркое сделать или так зажарить.
Гладила по голове, рассказывала сказки.
Шептала «поверь в меня, сделай меня чище».
Смеялась: «Я лучше знаю, глупый, я старше».
Точила ножи, — врала, что бандитов боится.
 
А когда мальчик просек, в чем тут дело,
Заплакала, обнажив длинные острые зубы:
«Не уходи, не бросай меня, видишь, — я, правда...»
«Не беспокойся, я останусь», — сказал мальчик,
собирая вещи в большую сумку.

Волшебнику Изумрудного города

...Стоит передо мной — маленькая, упрямая, кулачонки сжаты, губешки обкусаны. И помочь ей ничем не могу уже. А она меня глазенками сверлит, думает, что я — всемогущий дядька. Я не всемогущий, дурочка, я просто умело Город построил. И каждому по заслугам его очки с зелеными стеклышками раздал — всего делов-то. Я и рожу-то свою менять не умею — просто маски надеваю или чучело какое страшное на трон свой посажу, а сам за этим троном прячусь. Я тебе не могу помочь, солнышко с косичками. Ни тебе, ни себе, ни народу своему. Большая ты уже в чудеса верить. И башмачки эти на усталых ножках твоих — тоже, прости, совсем обычные. Мне тоже так же раньше казалось — топну ножкой, и всё по-моему станет. Домой, говоришь, хочешь? Вернуть тебя к маме и подружкам? Виновато развожу руками. Я кроме очков с зелеными стеклышками ничего не умею, пойми ты это, глупая.
— Не плачь, девочка, я сам из Канзаса.