Из Нобелевской речи
Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение - колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя. Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом. Иосиф Бродский
Поиск по сайту
|
Дмитрий Свистунов
 Дмитрий Свистунов. Родился в 1970. Писать начал в 85-ом, находясь под влиянием Маяковского и Блока. С декабря 86 - актер (впоследствии – художественный руководитель) театральной студии «Орбита» под руководством Н.И Дрозд и К.П. Шашко. В разные годы лауреат конкурсов: «Студенческая весна», «Международный Пушкинский студенческий фестиваль» в номинациях «поэзия» и «художественное чтение». С 2001-го г. в составе «Фронта Радикального Искусства». Работает театральным администратором.
Стихи
Имя
Мой ангел, сядь ко мне
на левое плечо.
Заглянем в сад камней -
ты будешь обречен,
играя в прятки с мертвым невидимкой,
стать зримым и живым.
Откроет время счет.
И тело - бывший дым -
запахнет клиникой.
Я имя выберу тебе,
мой ангел. И гранит
могильный исподволь
впитает слово,
которым станешь ты.
Небесной голытьбе
наперекор.
Смерть искренна,
и твой кровавый стыд
разрубит, как топор,
невидимых ланит
окисленное олово.
И ты родишься,
мой ангел. С той поры
я стану одинок.
Есть правила игры.
Есть вожделенье своры.
У всех законов сменные знамена.
Все споры
прекратит звезда моя - полынь.
Вострите топоры,
Господни легионы.
Холод
Благовест
смолк.
Go West –
Уехал мой сын.
Как пест,
как волк,
Я совершенно
один.
Я совершенен,
как холод
тридцать пять километров над…
Удушение
тех, кто молод
и свят,
опять и опять
заставляет
кровь горлом выбрасывать
в кашле надсадном.
Кровь слов, не вен.
В обмен
душа не растает
городом мертвых,
продолжающим что-то отплясывать
в круге осадном
чужих миражей,
в стеклах блеклых
загаженных витражей,
утративших яркость навек,
где каждый фрагмент расколот…
Я совершенен, как холод.
Не как человек.
Общество сна 31.
(посвящается Э. Ги Дебору)
Я сегодня
без тоски злой.
Я сегодня
увидал сон.
Рассказал мне
голубой лен
о полете золотых рыб.
Даже если
не обманет покой,
беспокойно
от его глыб.
Утопив
обманных лет
сор
в реках пота,
в бочагах пор
и в бумажный запродав плен
разгулявшуюся
кровь слов,
ничего
не получаешь взамен,
и обманом – яркий сонм снов.
Равнозначен для меня «дзен».
И любой полуживой «изм».
Одинаково смешон тлен.
человеков ли, идей, изб.
Одинаково смещен мозг.
у любителя пороть баб
и метателя стихов-бомб…
И веселый пересвист розг
говорит тебе,
что ты - раб.
Смоешь рабского клейма ромб.
Даже если ты пока слаб.
Даже если ты пока - сноб.
И боишься
Перейти боль.
И мерещится за ней гроб.
Гроб, который все равно ждет.
Неизбежна мертвеца роль.
Неизбежность
ржою мозг жрет.
Если истина тебе жмет –
значит истина тебе – лжет.
* * *
Взопрела пыль от солнца, стала плесенью.
Невесело в июле, словно осенью...
Сладкоголосыми разбрасываясь песнями,
По улицам крадусь шагами песьими.
Колосьями бесхозными на выкосе
Нас бросили... Нас вырастили и выкинули.
Каракулями невнятными нанизываю
Всю жизнь, стих за стихом, поэму вызова
На город М. На малые, великие ли
Поля камней, живых и мертвых – с лицами
Церквей и тюрем, с окнами-глазницами
Да переулков шуйцами-десницами.
Мы согнаны на эту бойню сонмами,
Проименованы мы – легионами.
Вода дымится, дыбится кириллица,
Промеж зубов взрываясь идиомами.
Вот дар денницы: у Христа за пазухой
Легко молится; за оградой-радугой
Мы выбираем, карлики и карлицы.
Околицы, завалинки и старицы.
Ночью
Мы умираем наощупь,
лица отдав на откуп
неразличимой ночи.
Пращуры хлещут водку –
правнуки лечат почки.
Молча, подобно волку,
рыщет моя сестрица –
ищет на небе Волгу,
словно в стогу иголку…
Ей не остановиться.
Хочет остаться птицей,
кожу пластать на небе.
Старица да Медведица,
отслужите по ней молебен.
Сколько камней во поле
было небесным тальком?
Колко-великолепен
терн бестелесной боли,
тесный для плоской были.
Я и не жил доселе:
больно меня не били,
до крови не пороли,
учили... Недоучили...
Ручьи прозрачные, рачьи,
я уже не увижу,
хоть и рожден был зрячим.
Сыну родному отчим,
я становлюсь все ниже.
Тысячу тысяч вотчин
я разрываю в клочья.
Так и умру – наощупь.
Ночью.
* * *
Умирать опостылело.
Очень хочется высказаться
За минуту до выстрела
Между мыслью и виселицей.
И отчаянье вызрело
До оскоминной сладости.
Нет мне дела до истины
и целесообразности.
Мой закат пахнет псиною.
Мой восход плачет теменью.
Я родился скотиною
И умру незатейливо.
Но в симфонии выстрела
Я единственной темою
С человеческой плесенью
Оркестрован и связан.
Этот жребий не выстрадан,
Но собою я выстелю
Те дороги тернистые,
Где кончается разум…
Соло Арахнолога
Ласковое пенье тепла
Предворило сон пепла
На планете, где жизнь текла
Легко и нелепо,
Где Арахна слово ткала
Беспечно и слепо,
Заплетая в плоть полотна
Вечности слепок,
Пеленая свучную сталь
Вязкою плотью
Смысла, который стал
Ныне тленом и копотью.
И теперь за давностью лет
Ты найдешь и обрящешь
Только черный выжженный след
Обоюдоострый стилет
Паутины тончайшей.
В белом камне, в горном стекле
Навсегда отпечатанное
Словно древней твари скелет
Слово первоначальное.
| Наши авторы:
Екатерина Маркус
Владимир Навроцкий
Дмитрий Зернов
Ирина Маштакова
|
