АБ БАДА КЕ ДААБРА

Умирай, как слово – не удивишься;
талые снега в пустом апреле…
Всех коловращений в «убитом» плеере –
разве что Tom Waits и «Joy Division».

Ночь тягучей яблочного повидла.
Желт зрачок луны на мокром небе.
Знаком для космической Ананербе –
Сириус, морская звезда Давида.

В тусклом серебре ночных ненастий
облачно-оранжевым абажуром.
В ритуальных па интимных жмурок
у меня невидящих руки настежь.

Миррой на исход течет Израиль,
изжелто в июле багряны стебли…
Иже выкликает меня из тела
апокалипсический easy raider…

Может, и пустяк, но вот – пробило;
душу не возвысишь до прободенья.
В медных окулярах ничейных денег –
куколка-мутант в своей пробирке.

Домовые дохнут. Тоскуют лары;
Пустота меж ставнями. Вонь карболки…
Сириус со дна черепной коробки
открывает мир… идиотский ларчик.

PSYCHO

Что бы ни случилось, я расслаблен:
пульс созвездий бьется ли неровно,
солнце ли выблевывает желчь…
Плачет ли по мужу Ярославна,
плачет ли по сыну, Мама Рома, –
и не догадаешься уже.

Есть еще полпачки циклодола:
дальше хоть на свет зубами лязгай
или в темноту глазами – зырк…
Труден и черемухово-вязок,
медный вкус последнего обола
окисью осядет на язык.

Кто бы ни сподобился - pro nobis,
он не Калита и не Малюта…
Вот и все. Окончен – балаган…
Между шестеренок Абсолюта
бьется сердце, будто бы в ознобе.
Пляшет механический болван.

ЗАПИСКА ЗА ПОДКЛАДКУ

Мой добрый друг, однажды будет так:
в осадок – разум, и рассудок в такт,
а в потайном кармане – дурь шаманская…
Я сам – невозвращенец-эмигрант,
туда, где вообще – не умирать.
Где просто так – сиди и дуй шампанское.

Мой долгий друг, здесь – маета и чушь
(я – entre nois – за это и плачу).
В поту ладоней – пузырятся куртки;
белеют локти сумрачных юниц,
слезят подмышки. В пепельницах – ниц
эмбрионально свернуты окурки.

Плевками тени. Лампы на сносях.
А на десерт: «Оставь надежду, всяк…»,
и далее по тексту. Эта надпись
уместна ли? Заключено пари.
Ночь кружится, преобразуясь в ринг,
и в клинче вязнут Эрос и Танатос.

Мой подлый друг, нам должно ли говеть
скоромным сердцем? Наша круговерть –
амфитеатр, где, на арену пялясь,
чего не сыщешь в средней полосе…
А, если кто и будет… милосерд,
то он за нас поднимет средний палец.

Потом – в затылок смех до тошноты.
Зеркальный зал, из-за-зазеркально – ты,
меж мертвецов плывущая сомнамбула.
Тысячекратно множа воровство
родством, в котором мы еще раствор,
я понесу под сердцем эту ампулу.

Аэропорт в промозглой белизне.
Тоскует солнце щукой на блесне.
Девчонка-осень распустила нюни,
и плавится заоблачный high-tech,
печально убаюкивая тех,
кому петля – миниатюрный Нюрнберг.

Мой жуткий друг, мой пьяный оппонент,
мы сходим с трапа, словно бы «на нет».
допив коньяк, и расплевавшись с шансами
узнать о том, что прозревал Улисс,
когда бухло текло из-под кулис,
и триумфально тужилось шампанское.

ГРЕЧИШНЫЙ МЕД

Что тебе еще в формате слайда?
Греческий огонь? Гречишный мед?
Как тебе чудовищно и сладко
за алтарным таинством имен…

Млечный Путь свои колышет звенья.
Ляжем головами на закат…
Разреши забрать в исчезновенье
хвойную кислинку с языка?

Что тебе тщеславные ромеи!?
Снят запрет. Едва нарушен стиль.
В запредельно допустимой мере
разреши тебя не допустить.

Может быть, знакомая de viso,
как солёный отстук каблука,
холодность, первертная девица,
позже нас отыщет. А пока –

ночь на убыль. Радужная опаль,
где географическим табу
пламенеет твой Константинополь
и перерождается в Стамбул.

ИЗ ОРТНЕРА
стансы на отъезд г-на Люция Геера из Гелиополиса
       

          отважившись вступить в эти лабиринты, где на стенах горят           таинственные цифры и знаки, мы с каждым кружащим нас ходом, и           ложным в том числе, приближаемся к опасности
                                        Людвиг Ортнер

Объясни, дорогой Люций,
обретая какую «дхарму»,
задавая трубе «до»,
мы тащились в это галлюци-
ническое rubedo
алхимического Дахау?

Одурев от текучей меди,
по бессонным шляться трущобам
с местным выговором картавым?
Или утром тешиться метео-
сводкой? В пустых кварталах
сам-себя отыскать чтобы?

Се нездешней какой Лигейи
над покоищем злых иллюзий
надломившаяся доска?
Знаешь, в эти часы легенды
недосказываются…
что нам толку от них, Люций?

В ее доме, далеком доме
зверь сторожкий – нигде мяукал…
в ее пальцах полынь и соль
неслучившейся «Anno Domini».
Это значит – южная Сольвейг
дожидается Демиурга…

Летаргическим ли лекарством
минус-минус в прицеле-плюсе
за – пустующими – плечами…
Это просто «работа в красном»,
что блазнилась тебе ночами…
мы останемся здесь, Люций,

ничего не обозначая.