Статья "Разделение поэзии на роды и виды". 1841 г.
Поэзия есть высший род искусства. Всякое другое искусство более или менее степенно и ограниченно в своей творческой деятельности тем материалом, по средствам которого оно проявляется… Поэзия выражается в свободном человеческом слове, которое и есть язык, и картина, и определенное, ясно выговоренное представление. Поэтому поэзия заключает в себе все элементы других средств, как бы пользуется вдруг и нераздельно всеми средствами, которые даны порознь каждому из прочих искусств.
Виссарион Белинский
Поиск по сайту
|
Михаил Красавин
Михаил Красавин. Родился в 1981 г. в Москве. Пока не опротивело, учился на факультете журналистики МГУ. Работал журналистом, преподавал в школе. Состоял в Национал-Большевистской Партии. Позже обнаружил метафизическую несостоятельность всякой социальной активности. Где-то публиковался. Лауреат чего-то бессмысленного. Курировал ряд клубных и фестивальных проектов.
В 1999 присоединился к «Фронту Радикального Искусства». Пишу тексты для авторского сборника «Невозможное Невозможно», который не рассчитываю ни когда-либо закончить, ни, тем более, издать.
Стихи
АБ БАДА КЕ ДААБРА
Умирай, как слово – не удивишься;
талые снега в пустом апреле…
Всех коловращений в «убитом» плеере –
разве что Tom Waits и «Joy Division».
Ночь тягучей яблочного повидла.
Желт зрачок луны на мокром небе.
Знаком для космической Ананербе –
Сириус, морская звезда Давида.
В тусклом серебре ночных ненастий
облачно-оранжевым абажуром.
В ритуальных па интимных жмурок
у меня невидящих руки настежь.
Миррой на исход течет Израиль,
изжелто в июле багряны стебли…
Иже выкликает меня из тела
апокалипсический easy raider…
Может, и пустяк, но вот – пробило;
душу не возвысишь до прободенья.
В медных окулярах ничейных денег –
куколка-мутант в своей пробирке.
Домовые дохнут. Тоскуют лары;
Пустота меж ставнями. Вонь карболки…
Сириус со дна черепной коробки
открывает мир… идиотский ларчик.
PSYCHO
Что бы ни случилось, я расслаблен:
пульс созвездий бьется ли неровно,
солнце ли выблевывает желчь…
Плачет ли по мужу Ярославна,
плачет ли по сыну, Мама Рома, –
и не догадаешься уже.
Есть еще полпачки циклодола:
дальше хоть на свет зубами лязгай
или в темноту глазами – зырк…
Труден и черемухово-вязок,
медный вкус последнего обола
окисью осядет на язык.
Кто бы ни сподобился - pro nobis,
он не Калита и не Малюта…
Вот и все. Окончен – балаган…
Между шестеренок Абсолюта
бьется сердце, будто бы в ознобе.
Пляшет механический болван.
ЗАПИСКА ЗА ПОДКЛАДКУ
Мой добрый друг, однажды будет так:
в осадок – разум, и рассудок в такт,
а в потайном кармане – дурь шаманская…
Я сам – невозвращенец-эмигрант,
туда, где вообще – не умирать.
Где просто так – сиди и дуй шампанское.
Мой долгий друг, здесь – маета и чушь
(я – entre nois – за это и плачу).
В поту ладоней – пузырятся куртки;
белеют локти сумрачных юниц,
слезят подмышки. В пепельницах – ниц
эмбрионально свернуты окурки.
Плевками тени. Лампы на сносях.
А на десерт: «Оставь надежду, всяк…»,
и далее по тексту. Эта надпись
уместна ли? Заключено пари.
Ночь кружится, преобразуясь в ринг,
и в клинче вязнут Эрос и Танатос.
Мой подлый друг, нам должно ли говеть
скоромным сердцем? Наша круговерть –
амфитеатр, где, на арену пялясь,
чего не сыщешь в средней полосе…
А, если кто и будет… милосерд,
то он за нас поднимет средний палец.
Потом – в затылок смех до тошноты.
Зеркальный зал, из-за-зазеркально – ты,
меж мертвецов плывущая сомнамбула.
Тысячекратно множа воровство
родством, в котором мы еще раствор,
я понесу под сердцем эту ампулу.
Аэропорт в промозглой белизне.
Тоскует солнце щукой на блесне.
Девчонка-осень распустила нюни,
и плавится заоблачный high-tech,
печально убаюкивая тех,
кому петля – миниатюрный Нюрнберг.
Мой жуткий друг, мой пьяный оппонент,
мы сходим с трапа, словно бы «на нет».
допив коньяк, и расплевавшись с шансами
узнать о том, что прозревал Улисс,
когда бухло текло из-под кулис,
и триумфально тужилось шампанское.
ГРЕЧИШНЫЙ МЕД
Что тебе еще в формате слайда?
Греческий огонь? Гречишный мед?
Как тебе чудовищно и сладко
за алтарным таинством имен…
Млечный Путь свои колышет звенья.
Ляжем головами на закат…
Разреши забрать в исчезновенье
хвойную кислинку с языка?
Что тебе тщеславные ромеи!?
Снят запрет. Едва нарушен стиль.
В запредельно допустимой мере
разреши тебя не допустить.
Может быть, знакомая de viso,
как солёный отстук каблука,
холодность, первертная девица,
позже нас отыщет. А пока –
ночь на убыль. Радужная опаль,
где географическим табу
пламенеет твой Константинополь
и перерождается в Стамбул.
ИЗ ОРТНЕРА
стансы на отъезд г-на Люция
Геера из Гелиополиса
отважившись вступить в эти лабиринты, где на стенах горят  таинственные цифры и знаки, мы с каждым кружащим нас ходом, и ложным в том числе, приближаемся к опасности
       Людвиг Ортнер
Объясни, дорогой Люций,
обретая какую «дхарму»,
задавая трубе «до»,
мы тащились в это галлюци-
ническое rubedo
алхимического Дахау?
Одурев от текучей меди,
по бессонным шляться трущобам
с местным выговором картавым?
Или утром тешиться метео-
сводкой? В пустых кварталах
сам-себя отыскать чтобы?
Се нездешней какой Лигейи
над покоищем злых иллюзий
надломившаяся доска?
Знаешь, в эти часы легенды
недосказываются…
что нам толку от них, Люций?
В ее доме, далеком доме
зверь сторожкий – нигде мяукал…
в ее пальцах полынь и соль
неслучившейся «Anno Domini».
Это значит – южная Сольвейг
дожидается Демиурга…
Летаргическим ли лекарством
минус-минус в прицеле-плюсе
за – пустующими – плечами…
Это просто «работа в красном»,
что блазнилась тебе ночами…
мы останемся здесь, Люций,
ничего не обозначая.
| Наши авторы:

Алена Босуэлл

Панда Грин

Елена Кацюба

Евгений Степанов
|