Наволочка

Смородина тёплая в половине пластиковой бутылки,
арбузная половина, наполовину же вычерпанная ложкой.
широкий оконный проём, за которым синее небо.
а где же тут кто-нибудь, с кем бы теперь поздороваться?

Ну вон на блестящем комоде усатая кошка-копилка —
огромная белая, с щелью в спине, в полоску синюю кошка —
вот вроде и всё условно живое, не считая арбуза, хлеба
и тёплой смородины (теперь она по полу катится, досками ловится.)

короче, тут нет никого; да, в общем-то, и не надо.
о чём говорить с живыми, говорить-то и некому, кстати —
ведь мы-то всё это видим снаружи, из ледяного ада.
а как бы нам внутрь-то попасть, хотя бы вон наволочкой на кровати.

нельзя

Cкоро, радуюсь тихо, зима, чёрная с синим:
вместо пёстрых шуршащих дерев — строгость и ясность линий
пятиэтажек и проводов. И глубокая заморозка
тоже вдруг расшуршавшегося красно-жёлто-зелёным мозга.

Можно будет целыми днями просто работать,
на де_дасте расстреливать юношей по субботам,
в воскресенья гулять на районе,
про себя повторять, тихо с горки по льду скользя:
«некоторые вещи нельзя
некоторые вещи нельзя
(некоторые вещи нельзя)»

ничего

снег на губах, лёд в голове, утром темно, вечером сонно;
прямо сидеть, тихо тупить, вечером долго гулять по району;
сахаром мокрым метко топить кружочек лимона —
будто нахимов, первою ложкой; так-то и прорубоно.

пили вчера на детской площадке возле качелей.
всё ничего, только из теремка иногда тянуло говном.
позавчера корпоратив, глинт и сердючка, ничо посидели.
что ли руками махнуть; рыба я рыба, всё об одном.

.
.
знаешь ли ты, насколько мне тут ничего не надо.
не представляешь себе, наверно, как мне легко.
словно бы мир обновился после быстрого мора и глада,
только остались валькирии, фьорды, снег, молоко.

и время умирать

Читали плакат про использование противогаза,
Потом плакат про использование бомбоубежищ,
Потом про ангелов Апокалипсиса методичку,
Трудно их сразу запомнить, особенно области применения и имена.

Потом перерыв, покурить выходим из класса —
А там одуванчики, солнце, ржавые сухогрузы!
В красную полубочку летят окурки и спички
И как-то не верится, что завтра с богом война.

пенопласт

потолки белёные над головами нас,
заняты мы сладким и бессмысленным делом:
делом занимаемся — делим пенопласт;
пенопласт грызём хрустящий,
давимся белым.

мела истолчённого насыпали в солонку,
ножиком скрежещущим пилили каравай.
шорох пенопласта на зубах почувствуй холкой;
хлопковую скатерть
закуси за край.

механизмы

Целый день сегодня механизмы смазывали:
проворачивали ломом шестерни, плюхали солидол горстями.
Обрабатывали метиленовым синим воспалённые скважины газовые,
обменивались с управляющими щитами свежими новостями.

В баллонах остался воздух. Обновляя стенные метки,
вдоль Большого Кардана идя, успели добраться
до слюнных желёз на минус седьмом этаже.

Там всё высохло: залили свиною кровью и натром едким;
устье, ясно, открылось, но тут пробило семнадцать —
предпразничный день; внутрь пойдём после майских уже.

близнецы

Хорошо тебе, Лёша, не надо тебе
Ни жевать пенопласт, ни играть на трубе.
И не надо чесаться ни сидя ни лёжа.
Хорошо тебе, Лёша.

Хорошо тебе, Коля, ведь нет у тебя
Неизбывной потребности прыгать, вопя,
Танцевать польку-бабочку в облаке моли
Хорошо тебе, Коля.

Хорошо тебе, Таня, ведь ты не гудишь,
не ломаешься значит, не падаешь с крыш,
С белым тазом в обнимку не лежишь на диване
Хорошо тебе, Таня.

Хорошо вам, Потап и Прокоп близнецы,
Не весы вы не рыбы а оба стрельцы.
И всегда в вашем доме зубной порошок.
Хорошо вам, ребята. И мне хорошо.

крокодильчики

По офисным коридорам, как крокодильчики по водопроводным трубам,
разбегаются женщины и мужчины друг другу чужие.
А за спинами их лифты схлопывают обрезиненные губы:
сначала малые, потом большие.

Зажигаются жёлтые окна, заводятся сплит-системы,
суровые дядьки в галстуках расходятся по местам.
Вдруг девочке на ресепшене падает мейл с незаполненной темой,
а там!..

И что ей ответить андеррайтеру из отдела автостраховок?
Да как-нибудь, думаю, разберутся; взрослые люди.

Главное, что я не хотел ничего плохого.
Ничего плохого, значит, у них не будет.

ящерка

я вернулся — живая ящерка в левой руке, в правой пучок полыни.
ничего не принёс другого, потому что там нет ничего другого.
и за пазухой камешек тёплый, потрогай — скоро остынет;
а уже не положишь на место, не нагреешь на солнце снова.

остальное всё как-то быстро и скользко проходит между руками:
бабки, тряпки, метры в квадрате — и что я тебе несу?

только ящерку, только полынь и в нагрудном кармане камень,
разогретый июньским солнцем.
январь на носу.

сумма
Зато у меня есть что-то, чего никто не отнимет.
Правда, никак не схвачу словами — не поддаётся.
В последний раз почти получилось последним вечером лета,
когда я шёл на углу Тернопольской и Рахманинова
мимо мусорных баков, где новый дом.

Вспомнил какую-то степь, пыль и полынь, родное нехитрое имя;
и там тоже были тряпки и доски у серой дороги под жёлтым солнцем.
И, как бы сказать, так много прохладного воздуха и тёплого света,
что не оставалось ни места для наблюдателя,
ни необходимости в нём.

С тех пор я хочу научиться писать прозрачные тексты,
в которых нет ни субъекта, ни духа его, ни тени;
лишь общие описания статичных сцен с небольшим пересветом,
неконкретные прилагательные, неточные серые рифмы,
никаких вообще глаголов.

Чтоб в этих ландшафтах никто не сумел найти себе места,
как, помните, в доктора Филина масленичной картине;
чтоб каждый понял и принял, что нигде ему места нету:
реальность округла, обла, озорна, гладка, объективна —

без зацепок для нас,
без щелей для нас,
без разрывов, склеиваний, проколов.