***

Душою пуст и даже чист,
Завален не одной бедою,
Сидит унылый онанист,
Дрожит седою бородою.

Трясется слабая рука,
Глаза слезятся, спину ломит,
Никто не любит старика,
Не ожидает в теплом доме.

А ведь когда-то молодой
Он был и тело не потело.
Сидел над бурною рекой,
Дрочил беспечно и умело.

Страна росла, страна цвела
В порыве страстном и едином.
Шагали юные тела
Навстречу лидерам партийным.

Был развитой социализм.
И коммунизм не за горами.
Но кто-то верил в онанизм
Всем сердцем, хером и руками.

Что орды бешеных татар,
Французы и тевтоны злые?
Ну что Чубайс, ну что Гайдар?
Все онанизм, мои родные.

Последний опадает лист.
Но солнце, кажется, в зените.
Сидит печальный онанист...
А вы, вы, что ли не дрочите?

Д.Ф.

Вся земля для тебя кровать
Вся трава твое одеяло
Хорошо когда приказывают: лежать
Плохо когда говоришь: мало мало

Ничего что свалила в дороге усталость
Ничего что поранил руку и ногу
Может там на донышке еще осталось
Может завтра наступит утро жив слава богу

Андрею Родионову

Люблю сивушные масла,
Они полезны и прекрасны.
Ну да, слегка небезопасны.
Зато весь солнечный Беслан

Живет на нашем на циррозе,
На нашей печени живет.
Любой космический полет,
Ответы ядерной угрозе -

Все наша с водкою борьба.
Борьба хорошего с чудесным.
Уходит жизнь путем известным,
А дышит печень и судьба.

Ну что, товарищ искуситель?
Неси свое исчадье зла.
Люблю сивушные масла.
А также стеклоочиститель.

***

- Пойдем в кабак.
- Зачем? – Ну, так…

И.Х.

Пока сквозь тебя не проросли корни,
Пока ты не стал горстью дорожной пыли.
Пока тебе не издали посмертный сборник,
Что бы ни говорили – только бы говорили.

Пока про тебя не написаны мемуары,
Пока над тобой не грохочут автомобили.
Пока ты плетешься, больной и старый,
Что бы ни говорили – только бы говорили.

Пока в раю тебе не дают конфеты,
Пока в аду тебя не жарят на гриле.
Пока плюют на тебя «подлинные поэты»,
Что бы ни говорили – только бы говорили.

Пока ты другим злобно строчишь некрологи
Ругательные, но все же в высоком стиле.
Пока выпивают с тобой бомжи, а не боги,
Что бы ни говорили – только бы говорили.

Пока ты завистлив, бездарен и неусыпен,
Пока хоть какая-то чушь остается в силе.
Пока ты всеяден, склочен и беспринципен,
Что бы ни говорили – только бы говорили.

Пока ты приходишь, а тебе не рады,
Пока ты лежишь в канаве, а не в могиле.
Пока тебя презирают дураки и гады,
Что бы ни говорили – только бы говорили.

***

То болею, то бухаю.
То бухаю, то болею.
Что-то я ослабеваю,
Так и вовсе околею.

Мир устроен некрасиво,
Мир устроен, как параша.
Наливаем водку в пиво,
Вот такая радость наша.

Вот такая радость наша,
Вот такое наше счастье.
Потихоньку день вчерашний
Разбивается на части.

То, что помню – то налево,
Что не помню – то направо.
Ночью все вы – королевы,
Утром кролик для удава.

Ночью ты пугаешь ликом,
Утром ты пугаешь взглядом.
Вот соседи с диким криком
Пробудились где-то рядом.

Мир устроен некрасиво,
Мир устроен непутево.
Наливаем водку в пиво,
Начинаем жить по новой.

Начинаем жить, ле хаим.
По другому не умеем.
То болеем, то бухаем.
То бухаем, то болеем.

То бухаем, то болеем.
То болеем, то бухаем.
Скоро мы все околеем.
Да и вам того желаем.

***

Жизни маленький кусочек
Перед тем, как выйти в путь.
Береги себя, сыночек.
Постараюсь как-нибудь.

Постараюсь, попытаюсь,
Если только не умру.
Я под вечер возвращаюсь,
Чтоб услышать поутру.

То, что вроде просто очень.
Хотя я и не могу.
Береги себя, сыночек,
Ну а я не берегу.

Я иду и все знакомо,
Всюду осень и Москва.
И одна дорога к дому,
Где негромкие слова.

Ни от сердца, ни от почек
Не спастись... Но все же верь.
Береги себя, сыночек.
Я сама закрою дверь.

Б.Б.

Уже давно горим не ярко.
И в нашем Болдинском окне
Седая осень патриарха
Гуляет тихо по стране.

Какая бешеная осень
Ложится снегом на кровать.
... Подходит женщина и просит:
Позвольте вас поцеловать.

Виктору Широкову

Жизнь кипит, но о ней ни слуху, ни духу.
Проиграли в бисер и ждем приговора.
И все гоним и гоним живую муху
Мышкой компьютерной с монитора.

Вот такие труды, а по ним и плоды.
Здравствуй, буря и натиск в стакане воды.

По московским кабакам

Читая Андрея Платонова

На работе вконец умаясь,
Поглядеть как живет страна,
Захожу в кафетерий «Аист»
Возле площади Ногина.

Воскресенье. Народу мало.
А точней, почти ни души:
Водку втягивают устало
Поседевшие алкаши.

Две сосиски торчат из плошек.
На мобильный звонит жена.
На гарнир – пюре и горошек,
Как в советские времена.

А на улице жизнь лютует.
Тихо пью я питье свое.
Бесшабашно собой торгуют
Проститутки и пидорье.

Мент глядит на меня, стесняясь,
Своего, так сказать, труда.
И по городу, улыбаясь,
Я иду – все равно куда.

Все равно-то, оно, конечно.
Все равны у нас – что скрывать.
Круглосуточной «Чебуречной»
Все равно мне не избежать.

Малость водки, бутылка пива.
И, конечно же, чебурек.
И идет по Москве Счастливой
Осчастливленный человек…

Плач по кафетерию «Аист»

Всеволоду Емелину, на одной из страниц книжки которого и было записано в кафе «Ашкана», бывш. «Русское бистро»

На работе вконец умаясь,
Поглядеть как живет страна
Захожу в кафетерий «Аист»….
Только нет его ни хрена.

Заболели глаза и почки,
Пересох мой Эвксинский Понт.
И на белом, как смерть, листочке
Слово матерное «Ремонт».

Где сосиски мои из плошек,
Как когда-то – еще тогда?
На гарнир пюре и горошек
Где, скажите мне, господа?

Не откроют ведь, не откроют.
Ну а если откроют, то
Будет гнусь и дерьмо с мурою,
Казино и гей-шапито.

После ельцинских лет-пожарищ,
Что смели советскую спесь,
Называли меня «товарищ»
Незнакомые только здесь.

Я не знаю всего, конечно.
Да и раньше всего не знал.
Но в соседней-то «Чебуречной»
Вновь открыт еще один зал.

"Аист", завершение трилогии
Ингвару А., Стасу Е., ну и всем вам, ребята, сами знаете

На работе вконец умаясь,
Поглядеть, как живет страна,
Захожу в кафетерий «Аист»,
Как и в прежние времена.

Все на месте. Привет, дружище.
Хорошо. Вот и все слова.
Не оставила духом нищих
Наша маленькая Москва.

Вновь сосиски торчат из плошек.
И бутылка водки стоит.
На гарнир зеленый горошек.
И у публики прежний вид.

Все как было здесь до ремонта.
Вон заглотчик, вон плюралист.
Эй, чекист, убери погон-то,
Лучше выпей давай, чекист.

Здесь бывал ведь уже не раз ты
Со своим дружком стукачом.
Толерантят нас толерасты,
Ну а нам почти нипочем.

От подруг и от жен, от выдр,
Мы спешим сюда напрямик.
И Татьяна Васильна, пидор*,
Неплохой по сути мужик.

Я не знаю всего, конечно.
Да и страшно мне, вот и пью.
Не дойти мне до «Чебуречной»
Я и так уже пьян в свинью.

---

* Примечание. Татьяна Васильна, местный пидор, реальный, весьма колоритный и по-своему симпатичный персонаж. Огромный мужик в женской одежде, алкаш, многие посетители и впрямь принимают его за бабу. Милые, бесконечно милые люди. Конец примечания.
Кстати. Раньше я думал, что подобные примечания не нужны. И так все знают: если я пишу «Выпили по 150 «Стольной» с мармеладкой» - значит, мы выпили именно по 150, именно «Стольной», и именной с мармеладкой. В тех редких случаях, когда в угоду рифме, размеру, художественной правде и пр. я пишу не то, что было, вот тогда и нужны примечания, и я всегда снабжал подобные стихи примечаниями. Теперь с ужасом осознал: никто ничего не понимает и не хочет понимать. Спасибо вам, толерасты и политкорректы. Будущим поколениям примечания будут особенно интересны. Теперь совсем конец примечания.