Станции

Кто это там на дорожке беговой
В синей майке разговаривает сам с собой?
Это мастер спорта по тяжелой судьбе
Иван Иваныч Береговой говорит сам себе:
Вот жена убежала, но не жалуюсь, боже ты мой,
Прихожу домой, как будто к себе домой,
Лезу пальцами в соленые огурцы,
Зайдут мужики и скажут: Иваныч, не сцы.
А я им сома на свежей газете,
И сердце сжимается, словно за все в ответе.

Зав. учебной частью Виктор Вольфрам
Ходил в пиджаке и ездил в Орел по делам.
Но пришли достоверные сведения
Из источников компетентных,
Что он не человек, а природная рента
И цифра ее несусветная.
За ним охотились люди, переодетые и секретные.
А он, ни ухом ни рылом, ехал себе из Орла,
Жевал бутерброд и пиво тянул из горла.
А на коленях, как будто живой,
Платок шевелился шелковый, носовой.

Южное Бутово вылезло из-под земли.
Бабка умерла, открыли сберкнижку,
Там всякие суммы оканчивались на нули.
Родственники прибежали шумной толпой,
Даже дядька Степан забросил дачу и перегной,
Напялил бабкин передник и на всех готовил неделю,
Пока делили наследство, рылись в ящиках,
Нашли «репку-сеялку» и не знали, что с ней делать.
Где еще бабка, разве что на магнитном носителе,
Будет всегда молода и приятна чертовски.
Закат догорел, на галёрке сидят телезрители,
Видят Луну и решают, что это Котовский.

Хочу быть Ахматовой
И чтобы Рейн был у меня на посылках.
Молоко можно в пакетах,
А кефир непременно в бутылках.
Жила бы в Коломне, ездила на трамвае,
Меня бы с кондуктором путали и деньги давали.
Компактная сумочка, величественный кивок.
Я Ахматова, говорю, а они:
Мы узнали вас, фрекен Бок.

Над Чусовым поднимается «лисий хвост».
Полина, ссутулившись, преодолевает мост,
Швейная машинка в руке, ключик в кармане:
Родите меня как блондинку, в чулках от Армани,
Чтоб нежные пальцы и пуговками соски,
Вокруг подъемные краны - строительные мужики.
Уж я бы росла, строилась, свешивалась с балкона,
Воздушные поцелуи пускала и питалась планктоном.
Но крикнул прораб, с усов сдувая тополиный пух:
Иваныч, ты в натуре совсем опух?
Че ты привез? Это не цемент, это какая-то потебня.
Но едет бетономешалка,  всеми согласными шевеля.
А в зеркале заднего вида, тощая, как иваси,
Мелькает Полина,
Молчит, о чем ее ни спроси.

Что ищешь в морзянке коротких частот?
Сегодня твой черный архангел поет,
А рядом хрипит, пропадая в шумах,
Уставший за день полководец Аллах.
Воркуют на языке непонятном
Бумажные голуби восьмидесятых.
Одну и единственную вижу тюрьму:
Язык это якорь и тянет ко дну.
Что - песня любви, где и так все знакомо?
Моя дорогая, забудь себя дома,
Меня же оставь средь сибирских болот,
Где чахлые елки и клюква растет.
Вот только заткнулся бы, черт побери,
Голос внутри.
Мне неба не надо, не надо росы,
Ни чаек прожорливых Куршской косы,
За кадром со мной разберутся шутя,
Два ангела взрослых и ангел-дитя.

Овощи

А вот и моя жена.
У нее две ноги и каждая из них длинна.
Спускаясь по лестнице, держась за перила,
Она иногда взлетает – проверяет силы.

А когда из троллейбуса выходит на тротуар,
За нею катится необъятный шар.
Шуршит сеном, репьями, прошлогодней листвою.
Она спрашивает: «Что это такое?» А что это такое?

Я умен, хитер, вчера ходил за пивом.
Какая-то баба назвала меня чертовки красивым.
А я не взглянул на нее. Вы представляете, даже не взглянул.
Мне намедни приснился туманный аул.
Все бы хорошо, да на берегу Белого моря.
Со мной аксакал спорил. И я его переспорил.

Ух ты! Опять моя жена.
Наверно с покупками – пойду взгляну на

Огромную картошку,
Моркови полкило.
Я в юности окрошку
Любил, но все прошло.
И мыслимо ли это?
Над сумкой овощей
Увидел я поэта
Совсем других вещей.

Сестры

Чупати Марья, урожд.  Будберг,  вдова  капитана,
Эриксон Констанция, дочь поручика,
Собирали чернику, одну в рот, другую на донышко стакана
И попали под дождь волею случая.

Смирнова Олимпиада, дочь титулярного советника,
Николенкова Прасковья, сердобольная сестра,
Разговаривали, держась за доски штакетника.
И умолкли, увидев пролетающего комара.

Уман Тереза, дочь мещанина,
Феоктистова Клеопатра, сиделка,
Перелистывая репродукции неизвестных художников,
Обратили внимание на картину,
Где впивается в небо непонятная стрелка.

Смирнова Марфа, дочь умершего провиантского комиссионера,
Краузе Юлия, дочь почетного гражданина,
Слышали, что наступает новая эра,
Безрыбья, механизмов и пластилина.

Дружинина Марья, дочь коллежского регистратора,
Благовещенская Анастасия, дочь священника,
Не догадывались, что это эра вечного эскалатора,
Черных рубильников и ремонта помещений.

И когда она наступила, испуганные, они выправили осанки,
Стали повторять одно и то же в надежде, что их услышат.
Но пора, сестры, Господь приготовил санки,
Выпал снег и остался лежать на одноэтажных крышах.

На скользкое небо не подняться без фуникулера,
Но осторожными шажками, заглушая сердцебиенье,
Они двигались, держась за нить разговора.
Их видели с вертолета:  Марфа шла впереди,
За ней Анастасия - дочь священника.

Не будем говорить, какой там ветер,
Какое расстояние, Прасковья насчитала одну тысячу двести тридцать два,
Из них тридцать два она прожила на свете,
Остальное держала в уме, но растеряла, пока спала.

Уставшие, они съели по кусочку хлеба,
Перекрестили Прасковью, превратившуюся в сугроб.
Спи, лапа, в глазах твоих белое небо
Будет струиться, переворачиваться, не остановиться чтоб.

И заскользили вниз,  подпрыгивая на трамплинах,
Ныли полозья, не оставляя следа на льду,
Закрывали глаза и видели
Пульсирующие перья павлина.

В 2003-м году.

Лифт

Мечется в кабине Белла Исааковна,
давит на кнопки и уже начинает рыдать.
Муж выносил помойное ведро после завтрака,
сразу все понял и жену побежал извлекать.

Видит: топчутся тапочки парусиновые,
розовая ночнушка выглядывает из-под халата.
Он схватился руками, напряг лошадиные силы,
дрогнули тросы и раздвинулись двери как надо.

По этому случаю Белла Исааковна поставила тесто.
Заполночь пили чай и говорили о многом.
Знаешь, Белла, я буду спать рядом, там мое место,
мало ли что, трясение земли, воздушная эта тревога.

И они полетели, как осенние листья.
Белла Исааковна чихала от уличной пыли.
Он притворялся кузнечиком, притворялся рысью,
а кем еще притвориться, чтобы любили?

***

Не тронь моих чертежей!
Архимед

1.
Люди уехали в город
и даже собаки.
Яблок урожай небывалый
в деревне Дедково.
Последняя бабка
весила пять килограммов,
вращала глазами.
С ней говорила сорока
в галстуке
цвета морковного сока.

2.
Над озером длинным
гуляет простуда.
Падают яблоки ниоткуда.
Лодки лежат,
втянув животы.
Маршируют на месте
яблоневые сады.
Где же ты,
Патриарх Московский
и Всея Руси?
Сходи куда надо
и за меня попроси.
Было бы куда проще,
превратись я
в нетленные мощи.
Легкая-легкая,
сухая тростинка,
репродукция Господа твоего
и Его половинка.

3.
Патриарх выезжает,
кричит, погоняет шофера.
Лежит за холмами
обитель «Небесные норы».
Братья мои,
усердные ученики,
были мы елочные игрушки,
хрупкие морские коньки,
школьные скрипки,
щипки и ужимки,
зашнурованные наспех
полуботинки,
сны без сюжета,
щелчки поворотника,
очки плюсовые
Иосифа-плотника.
Господи,
в неурочный час
задвинь в долгий ящик
всех нас,
где сказки читает,
чиста и проста,
бабушка бога
Иисуса Христа.

Открытие сезона

С поднятием занавеса сцена оставалась некоторое время пуста…
Владимир Набоков «Ада»
И вообще, если хочешь что-то поймать, сперва отпусти…
Олег Чухонцев

Съеживаюсь, когда выкрикивают: «Женское здоровье».
В этом что-то потерянное есть, невидимый рудимент.
Ближайшая электричка в ближнее подмосковье
Едет урывками, порой забивая гвозди,
Порой запуская в брюхо несведущий контингент.

И все начинают ехать, поставив ноги как надо,
Разгадывая кроссворды и просто с серьезным лицом.
В америке есть москва, а у нас – деревня канада,
Там тучи бывают покруче и свет отрубается сразу,
Только ударит гром.

Пара на желтой скамейке спешит в глухие места:
Держат в ногах рассаду невиданных огурцов.
«Ты знаешь, Саша на Бронной однажды дожил до ста
И занимался дайвингом в скафандре от праотцов.

Бывало, вернется с юга, потопчется в коридоре,
Пообещает правнуков навеки в асфальт закатать:
Сперли любимые тапки». И схлынула музыка моря,
Ушла в оркестровую яму, отсюда уже не видать.

Старуха листает сонник, слюнявит пальцы обильно:
Корыто – споткнуться на площади, лорнет – сочинить сонет.
Со временем все в порядке, за четвертной будильник
Можно купить китайский и умереть во сне.

Едет птичий агент, не разберешь, где профиль его, где анфас,
Длинный плащ закрывает резиновые сапоги,
Пахнет грибами сушеными, работают мыльницы глаз,
Фотографируя лужи и все, что другим не с руки.

Строй вытянутых тополей, отдающих честь.
 «Запорожец» выглядывает из пеленок.
Картинки меняются, их не счесть –
Так и живешь с ворохом непроявленных фотопленок.

Отопрешь одинокий дом, холод не истребить.
Кто-то стоит над душой и непрерывно дышит.
Морфология жизни едва ли научит жить,
А чайник согреешь – и станет октавой выше.

Бабушке Пане, дошедшей до Берлина

От пристани в полдень отчалил паром.
Ты в небо глядела, где двигался дом,
Упали язи, извиваясь, плотва.
И звездами вниз отразилась Москва.

С тобою прощались дворовые бабки,
К себе примеряя оркестр и тапки.
Стояли, кряхтели, сморкались в подол.
Мир ее праху и валидол.

Ты мне подарила скрипучий пенал
И тысячу раз я его открывал,
Пока разобрал эту надпись пером:
«Люблю тебя, Том Сойер, милый Том».

Жильцы выбивали полоски паласа.
Работал ремонт, магазин и сберкасса.
И в солнечном шлейфе пьеры ришары
Несли телевизор в прием стеклотары.

Связь

Неправильно набран номер, –
Унылый  голос телефонистки.
Она мне снилась:
Пожилая, с огромным обручальным кольцом,
С короткой стрижкой.
Я  высматривал ее в метрополитене.
Иногда  узнавал, но подойти не решался.
Она глядела на меня в упор, поезд грохотал в тоннеле,
Потом она умерла, но голос так и остался,
Невыносимый,  вывернутый наизнанку.
Его тоже затерли, поменяли  на что-то.
Я и сам потерялся, читал в метро «Иностранку»,
Никому не звонил и не жаловался на икоту.

Замкнутые номера на телефонной станции
Сами с собой говорят, присылают друг другу квитанции.
Электронные телефонистки,
Проглатывая буквы, говорят по-русски и по-английски:
Если ты идиот – жми цифру нуль,
К тебе придут санитары и небесный патруль,
Наберешь ненароком двадцать два –
Услышишь, как ворочаются во сне  говорящие провода.

Играют  в деньги на прятки, играют в славу на жмурки.
Пишут стихи в блокноты сумрачные  придурки.
Святое дело – сожрать бутерброд, вернувшись из школы,
Ушные раковины хранят божественные глаголы.
Женские микросхемы имеют пятнадцать ножек,
Миниатюрный корпус и дырочки для сережек.

Глухая Анна Павловна звонит, ничего не слышит:
Дмитрий! Я поняла вас немного,
Ума занимать не придется вам, наверное, ни у кого.
К тому же вы так осторожно обходите рифы
Со мной в разговоре. Спешу поздравить заранее,
Опоздать я боюсь, а вдруг уйду далеко, не поздравив тебя?
Пеку пироги, а завтра, кто съест их – не знаю,
Возможно, я буду холодной лежать одиноко в кровати,
Навеки закрыв свои голубые глаза.
Так поздравляю тебя!

Приехали  телефонисты в небо забрасывать провода.
Ругаются, курят «Приму», тянут воздушного змея.
На связи Господь – белая борода.
Дети дышат в трубку, разговаривать не умея.