В комнате, запертой снаружи

В комнате, запертой снаружи, —
дощатый пол —
рассохшийся, скрипучий;
шкаф, с которым не водится моль;
жук-часовщик, приставленный ко мне
служить метрономом;
поддельный маков цвет,
пьющий воздух из бутыли синего стекла.
Мне не то, чтобы важно,
что — снаружи.
Мне просто скушно
и любопытно.
Но взгляд спотыкается
о паутинку,
натянутую поперёк замочной скважины.

Станция

Снежная суматоха. Круговерть замяти.
Смятение. Искрящееся. Аморфное.
Станция стынет.
Мёрзлая.
Полумёртвая.
А ты говоришь:
«Я желаю тебе счастья»
и даже иногда:
«Прости меня»,
напутствуешь:
«Будь достойной,
будь разумной,
будь мудрой,
будь».
Все эти слова — выстрелы в воздух.
Бессмысленно ждать от меня добра,
когда у меня — полные сапоги снега.

Мансарда

Это не чердак.
Это — мансарда.
Большая.
Обветшалая.
Окна на крыше,
чтобы, если что, встал и вышел
весь.
Здесь ни грамма хлама
и много света зачем-то.
Это — на стенках —
не трещины и подтёки,
не обрывки обоев.
Это — карты не помню каких миров.

Старик

Правильный. Правый.
Сухопарый.
Прямота — твёрдая, острая,
что трость твоя.
Тебе еще нет сорока.
Но у тебя — взгляд старика.

Нам было — молодо!
В полнеба — всполохи!
Побеги черёмухи —
да громы-молоты!
Да лозы-полозы
скользили-ползали.
Вихри! Вихры!
Искры игры!
Юность — ярая, злая!

Что ж, поздравляю.
Теперь
ты — чист.
Стерилен.
Знай берегись
грязи да пыли!
Как все старики
морщись, брюзжи:
«Эх, молодёжь! Что за жизнь!»

Я. Не подам. Тебе.
Грязной своей руки.

Серенада для АК

Конечно, мы будем. Растопим старинный камин.
Ты снова расскажешь про снег, забывающий — падать.
И станет неделя сосновой седой серенадой,
а может — озёрной сонатой осенней зимы.

Конечно, мы будем, где солнце стоит у ворот,
где смёрзший засохший камыш у затона за тыном.
И русая нежность, пропахшая ветром и дымом,
омоет лицо мне на тёмном скрещенье дорог.

Конечно, мы будем, раз память сумела сберечь
и северный поезд, неслышно скользящий по струнке,
и жаркие руки дурной отгорающей Брýнхильд,
давно утопившей свой преданный пламенный меч.

Я буду

Тебе, который меня простил,
я буду самым смиренным прошлым.
Вишнёвой яшмой в старинной броши.
Цветком гвоздики в родной горсти.

Тебе, который меня согрел,
я буду тихим витражным светом.
Рябинкой тонкой, почти раздетой.
И снегом бережным — в ноябре.

Тебе, который судьбой — не стал,
я буду сотней остывших песен.
И — ветром, шепчущим: «Ты чудесен!»
И — нотным станом в конце листа.

Тебе, который всегда в пути,
я буду. Прошлым. Не больше. Знаю.
По лунной стыни плыву без сна я,
но ты — свети впереди, свети!

Я буду-2

 
Тебе, который меня прогнал,
я буду корочкой льда неверной.
Обрывом в горечь. Каверной. Скверной.
Отравой, вылюбленной до дна.

Но станут тесные дни ясней,
снега и воды тебя излечат.
Ты просто вспомнишь — и станет легче,
когда узнаешь в весеннем сне,

как солнце ластится к мостовой,
как пахнут мокрые птичьи перья.
И паутинную нить доверья.
И невозможное «мы-с-тобой».

Мосток от облака до окна.
Не страсть, но счастье — теплом по коже!
И ты поймёшь. Не понять не сможешь:
я тоже сбывшимся нам — верна.