***

Я думал, соловей на самом деле птица.
Нет, ни фига! - он небо и вода,
легко поет, невидимо гнездится
и умирает иногда.
Я думал, облака бывают ночью.
Неправда, ночь вся - облако и свет!
в неё просачиваясь струйкою песочной
живет рассвет.
Я думал, что сирень весною пахнет.
Опять не так! нет запаха в весне,
а свежесть есть - рожденная на плахе,
и тёплая во сне.
Я думал, что на самом деле люди –
хорошие, но глупые слова.
Что вечность нас, как добрых карпов, удит
закатывая рукава.
Я думал «да» - и рядом «нет» рождалось...
Я улыбаюсь: почему бы нет?
…обрадованное солнце мчалось,
как цирковой велосипед.

***

За студеными ветрами,
за реками, за глазами,
за веревочкой
жили-были
ели-пили
Руки лодочкой.
Отвечали на вопросы,
зажигали папиросы
тонкой спичкою –
уходили за делами,
улыбались голосами
в небо с лычкою.
Замечали на рассвете
как зима шагами метит
окна стылые.
Знали - первые пороши
не расскажут о хорошем,
снег не вымоет.
Ждали - ночью распахнутся,
наизнанку разойдутся
ставни гулкие;
не прощаясь, в белом вое
уходили за судьбою
переулками:
за реками, за глазами,
за студеными ветрами
за веревочкой…
находили чаще - сами,
и всего остались маме
руки лодочкой.

***

Белой бабушкой сидеть
у открытого подъезда
и поскрипывать качели,
и машины проезжать;
в небе видеть мошкару
и беспомощно погреться:
выцветшим подолом детство,
все похоже на игру
лучше летом, чем не летом –
жизнь вокруг
хотя бы это…
лечь пушинкой на ветру.

За окном прозрачные кобылы

Мы живем глядеть на голых женщин,
и уже в дверях неинтересно,
двери это разочарованье,
окна это двери в лица женщин
Мы выходим потому что выйти
титры это белое на черном
тигры это красное и тигры
лучше крикни потому что выйти
А еще мы струны на гитаре
а еще мы струны на портьере
а еще детали в интерьере
никуда закладывать не стали
Нечего заказывать на старость
это двери а в дверях мы меньше
не звучит оборванная радость
мало, мало неодетых женщин!
Мало, мало... лица, окна, двери...

***

Когда придут с дерьмовой водкой
друзья нетрезвою походкой
когда забулькают пельмени
в кастрюле емкости большой,

когда разлито по стаканам
а окна кажутся экраном –
на кратких несколько мгновений
в душе рождается покой.

Душа над крышами взлетает,
ее никто не замечает,
и человек внизу качает
тридцатилетней головой.

В душе рождаются советы:
как сделать то, закончить это,
и как вернуть былое лето
с хорошей женщиной одной…

И снова плещется струя,
и улыбаются друзья
и в ногу пес уткнулся мордой –
смотри, хозяин, это я!

И снова все идут за водкой
неадекватною походкой.

Ночь. Ветер листьями играет
его никто не замечает
душа над городом летает,
не поспевая за тобой.

А воздух полон голосов
духов и желтых светофоров
и магазинчик занят скоро
трехчеловекою толпой:

бутылки сложены в пакет
и пиво на губах искрится,
а под подолом продавщицы
такое видно на просвет!..

И улыбаются друзья,
а самый лучший это я,
а пес уже за кошкой мчится –
вот это свежая струя!

И три струи за гаражами
поют о том что было с нами.

… Спасибо, Родина, тебе
за воду, что бежит из крана!
Закуска кончилась так рано,
а деньги и того скорей;

в желудке булькает незло
коктейль «Бодяга», номер первый.
На языке скончались нервы
и всех под утро развезло

Душа висит у потолка
в дыму последней сигареты –
большая, сонная слегка
и в предвкушении рассвета.

В окне светлеет. Слышно птах
чириканье. Троллейбус катит;
и дворник выметает катет,
давно сосчитанный в шагах.

В душе рождается любовь
любовь ее переполняет –
но человек в углу качает
тридцатилетней головой.

Он хоть и пьян, но точно знает
что жизнь такою не бывает,
какою лето отражает
ее: воздушной, золотой.

И вырубается, едва
начав с душою спор о главном,
и грудь его вздымает плавно
дыханье, скрывшее слова.

Молчат уснувшие друзья
у пса теория своя:
ему хозяин заменяет
иные смыслы бытия…

И, обернувшись легкой лодкой,
душа одна летит за водкой.

***

Смешное было время, где
мы раздавали обещанья
гуляли, пили пиво
на скамейках…
А было вот как:
в груди щекотка, ветер впереди
общаг очаг, друзей портреты -
Где это
все?
Не знаю…
Было так:
до утра не пили,
а спорили;
весною
подолы задирали взглядом
Словом, жили.
Тайны все покрыты шоколадом -
Где тайны те?
Не знаю…

Помню, верили
и в карму, и гитаре
давали жизни
улицам ночным
стихи писали,
кольцами пускали
время по мостовым -
Где время то?
Не знаю…
Друзей уход, полеты наяву
и девушки с родными голосами,
судьба без края…

Где это? Это было все?
Не знаю…

***

А девки в плавках шастают
а доски пахнут краскою,
а я мечтаю о словах
и о сокрытом в облаках,
и о смеющихся открыто,
и о молчащих в такт.

А лето в небе северном
вдоль проводов отмерено,
и я теряю дней часы
с травы сметая ягод сыпь,
процеживая в пальцев сито
секунды вечности:

мелькнут шагами рыжими
коленками-лодыжками
сверкнут осколки прошлого,
прошедшего хорошего,
и осмелевшими губами
ласкаю крошево.

А люди ходят парами,
а люди дохнут старыми
и вниз уходят по реке -
их имена на языке
забыты; забиты словами,
их просто нет.

А память манит ласкою
а будущее сказкою,
и я мечтаю в памяти
потерянные дни найти,
чтоб рассмеяться поутряни
качнувши маятник:

все возвращается, кружась
и все уходит, возвращаясь.
Кто ж знал заранее,
что вечность - это молью глаз
изъеденное расстояние.

***

Режет небо самолёт
режет белый день глаза
я с тобою, с нами Бог –
приходи, зима!

Люди меня,
деньги меня,
ветер светлого дня…
Захотел кошак сделать шаг
по полу, потолку:
- Мя… - Шмяк!
Ништяк.
Прибыло нашего полку.

Сколько мы с тобой, милая, прожили!
Жили жилами, прожилками подкожными,
и ещё будем жить – пока не кончимся.
Ну хоть тебе-то этого хочется?

И опять же, видишь: дети, собака…
Режет белый свет глаза,
а ночью страшно.

***

Удивительных созданий
 в мире только два:
 это кони и собаки,
вот и всё.

Кошки – недоразуменья,
 люди – подлецы;
 только кони и собаки
молодцы.

Дышат, любят, умирают,
 попадают в рай…
 но туда нас не пускают.
жаль.

Там поля охоты вечной,
 степи-ковыли;
 в тёплом небе дней беспечных
корабли.

Но пусты небес качели,
 кони ржут:
 удивительные звери
ждут.

Псы от двери не отходят
 ни на шаг:
 только им ковер расстелен,
а душа

человеческая треплет о кусты
 дней и рек хвосты
 и забредает под мосты

***

Поневоле привыкаешь к мысли,
что женщины, оставленной тобой,
достоянием общим становится писька,
а не так, как было с тобой.
Отринувши тебя, вся голая под платьем
по улице одной идёт,
и примеряется к объятьям,
а ты совсем наоборот.
И многие мечтают груди
её тяжёлые помять,
и непременно так и будет,
она их будет целовать.
Тебя же будет лишь при встрече
приветливо звать,
и позволять себя за плечи
приобнять,
и щекотать твою ладошку,
но это будет понарошку.

***

Шум на удивление летний,
хоть уже октябрь на дворе.
Мухи неназойливые сплетни
тонут в паутинном янтаре.

Тявкают неспешно собаки.
Детские в воздусях голоса
растворяясь, проявляют знаки,
отворяющие небеса.

Плавится лениво кадило.
Льётся золотистое тепло.
Словно всё, что не по правде было,
понарошку не произошло.

***

Седина прорастает на груди.
Голова растает на плечах
ничего.
Молчи, совершенно не ходи.
Скорее всего, ты не человек,
и смерти нет.

***

Письмо хочу бумажное отправить,
марку налепив на плотный
конверт.
И, пухлыми губами шевеля,
чтоб женщина моё письмо читала
в пустой квартире,
где
смерти нет.

***

Вот бабка плещет семки голубям.
Вот сизые к старухе подступают,
урча довольно.
Ближе стая ближе,
плеснули крылья и
меркнет свет
…
и девочка нездешняя глядит.

Но смерти нет
нет правда
смерти нет.