красная конница

1. красная конница в тысячу лошадей и одного коня
2. элли легла на лопатки после любовной пытки
1. раненый комиссар кончается на санях
2. в ящик кленовыми листьями рвутся его открытки.
1. воздух промерз до нитки на столбике слюдяном
2. там он, конечно, пишет об элли и высшей лиге
1. конь выбивает искры и не жалеет ног
2. небо кладет в ангары верткие миг'и
часто летали в канзас дорогой из синего кирпича.
если второй убит, значит, кто это так кричал?
утром придет катарина и приберет твой дом
и самолетным следом тает красный на голубом.

22 июля. ровно 4 часа.

город орджоникидзе. 22 июля. тридцать по цельсию. ровно 4 часа.
с бабушкой через неделю случится инсульт.
ветер гуляет в густых одуванчиковых волосах,
и дети в кармашках лебедям горбушки несут.
в этих аллеях качели стоят гурьбой:
оттолкнулся ногами, колени свел и летишь.
все вверх тормашками: облако над головой,
задевая сандалии, проплывает у крыш.
бабушка, тонкая кость, невозможная грация, плавная речь,
улица ракова, рядом манежная площадь, фонтанка, пассаж.
с красной скамейки, забыв о склонениях, силясь сберечь,
строго кричит: не крути, не крути колеса!
через три года на пику ограды с березы сорвется андрей,
пахнет жасмином и мамино жуткое ААА,
дали таксисту не двадцать, а двести рублей.
я на качелях, и в небе моя голова.
больно считать. трудно видеть сквозь мутную мглу:
маму сбивает машина, я комкаю шарф.
все обойдется, и бог мне поставит в углу
лучшую елку, горевшую, словно пожар.
через одиннадцать лет смерть придет в этот дом поутру,
визг тормозов. и штаны разрывает по швам. синяки.
я же лечу вверх ногами. лечу и от счастья ору,
правый сандалий смешнуще слетает с ноги.

розенфельд

скажи мне, ma belle, как высОко летала над городом, как высокО,
как он, открывая пакет с молоком, задирал худощавую шею и пил,
и было прозрачно в его мастерской, и текло молоко,
и тени деревьев под вечер сливались с тенями стропил.
ты будешь курить, подбирая слова, будешь долго курить,
а мой диктофон отмотает кассетную гладь, подберет тишину.
я вижу тебя, полотно, мастерскую и те фонари,
которые, словно солдаты застыли, встречая весну.
ты встанешь из кресла, предложишь стакан молока
и скажешь: мы сильно любили и часто летали во сне.
и вечности будет не важно, что дрогнет рука,
стакан разобьется и выпадет снег.

порченая кровь

предадут монографии:
я была влюблена в этого чувака,
и когда я ему писала, индевела рука,
и внутри все смерзалось в бетонный столб,
потому что я очень боялась ляпнуть не то.
я смотрела во все глаза, забывая моргать и спать,
и любовь была похожа на ядерный гриб,
потому что пока совершался альфа-распад,
лучевая болезнь расцветала ромашкой внутри.

на вокзале, как новые лодочки, поскрипывали поезда,
и кудахтала мама: куд-куда, куд-куда,
но я заматывалась шарфом и в спешке срывала помпон,
и пластинкой крутилось presto, allegro, a tempo.

проводница с небом в облатке и крылами на весь проход
мне протягивала полотенце: положи, моя зайка, на лоб,
я клала, и монограф записывал: безлюбовный, плохой,
девочка чуть не повесилась ему назло.
и жарило солнце, и било в меня, как безжалостная игла,
и каплями порченой крови звенело в стекле,
а я отворачивалась, закрывая байковым одеялом от третьих глаз
распустившуюся ромашку на тонком стебле.

апостол фома

когда амур навел на меня свой лук,
и летела стрела, опереньем своим звеня,
нет, закричал фома, и как лучший друг,
встал и закрыл меня.
и нас с фомою пронзило одною стрелой,
одною стрелой, предназначенной мне одной.
ты будешь любить и не верить чужим делам,
поступкам, словам, а верить своей любви,
но когда я умру, то наша с тобой стрела,
сможет тебя убить.
так говорил фома, который верил в меня,
не пил вина, еще не стриг бороды.
солнце роняло тени, блестел медяк,
и не было в мире беды.
а потом он умер на моих бессильных руках,
и я видела, как он шел, не глядя назад.
девочка, хватит плакать, зудел лука,
и тетива дрожала в его глазах.
хватишься сердца - а его уже год, как нет,
и в груди стрела, и профиль фомы в окне.

книго-ноша. часть вторая.

не рыдай меня.

как ни брехал сивый мерин: god отмерян,
время разбилось, песок растёкся.
тело мое переломанное поднимает каренин.
что же ты сделала, ёксель-моксель.
и слёзы его летят на мое лицо,
и стучат, как далёкие лошади, цок да цок.
машинист разминает картуз: барин, она того-с,
плачет каренин, ревьмя ревёт паровоз.
слышу спросонья первый его вопрос:
ты соскучилась?

«холодок» во рту истекает, втекает в грудь,
потому что кончается год, истончается календарь.
я целую тебя наотмашь, принимаю в игру,
за тебя на излете отбив тепловой удар.
ты отводишь ракетку, и волосы лезут в глаза,
ты такой беззащитный, я на фоне твоем гюрза.
разбиваю часы: я для них отмерила год,
почему ничего не видно и поезд ревет?
и зачем надо мною рыдает смешной господин?
господи, дай мне сил. и уйди, уйди.

карандаши

ты же у нас художник, вот и пиши,
как замерзал я на трассе, спеша в твой мир.
в сумке лежали волшебные карандаши,
грифель которых вымарывали в крови.
мокрые камни на пляже под утришом:
ни одного живого, я сам искал.
запечатлей все это карандашом
прежде, чем за тобой поспешит тоска,
сердце сожмет и выжмет сухой песок,
пару ракушек и письма мои про нас,
в каждом из них я был с тобой невесом,
ибо любовь — это инертный газ.
глядя на шарик пронзительно-голубой,
я не заметил, что руки твои черны:
ты рисовала небо над головой
карандашами, твердыми, как гранит.
я ни за что не виню, ни о чем не прошу,
млеет за пазухой эгоистичный билет.
пальцы дрожат и тянутся к карандашу,
я оставляю карандаши тебе.

войнушка

сниться каждую ночь - как это больно
взрослые мальчики бля шли бы вы на хуй
оля хохлова

словно туман, исчезли четыреста тысяч конных,
вымерли полигоны, где шли маневры,
самый мобильный скайлинк скончался от недозвона,
трудно, когда хозяйка рева-корова —
выдаст на первом допросе про штаб в сарае,
так как — один — девчонка и — два — трусиха.
девочки молча и гордо не умирают,
девочки умирают всегда красиво.
то есть вот так, чтобы ветер трепал ей челку,
чтобы зрачки темнели, чтоб солнце било,
чтобы она говорила до боли четко,
чтобы и после боли она говорила,
что ничего не страшно, а было — очень,
что не звони, пожалуйста, не звони мне,
что и весна, и счастье, и многое прочее
будут во имя жизни, любви во имя.

снег после войны

он стоял у окна и вдруг понял, что снег белый

(алена лебедева)

я безумен только при норд-норд-весте

(гамлет, в. шекспир)

я ждала-ждала, а потом перестала ждать,
потому что ветер крепчал, и безумие крепло.
губы стали шероховатыми, как наждак,
и лицо - неподвижным, словно посмертный слепок.
это просто солнце, рассыпанное в воде,
это просто колечко, спрятанное в ладонях.
если раньше я говорила: приходи и владей,
то теперь говорю: проходи и не тронь меня.
белый снег снизойдет и укроет черничный мир,
я проснусь и увижу сквозь окна без занавесок,
что сидят на сирени горячие снегири,
прилетевшие в гости ко мне из тёмного леса.

lyalyabye (исковерк. англ. «колыбельная»)

прямо в метро ей резко становится плохо,
девушка падает на пол под острый грохот.
песенка где-то внутри на скакалке скачет:
спи, моя радость, усни, не утонет мячик.
вот бы сейчас лететь лепестком на север,
ведь лебедям перелетным не до истерик.
им всё молочные реки, кисельные склоны,
в небе они не горят и в воде не тонут.
..крылья расправит ангел, лебедем станет:
как ты себя вела, дорогая таня?
сказки читала и песенку напевала?
ты молодец, это уже немало.
рядом с губами зеркало сыпет пудрой:
дышит-не дышит, будет ли добрым утро.
в песенке в эти моменты герои плачут,
но не утонет этот говенный мячик.