Литератерра. Первый и не последний

Справедливости ради: были не все. Могли бы, но тогда слушателей пришлось бы из «Арт’эрии» выносить.
Терпеливейшие из них одолели оба фестивальных дня, пришедшихся на выходные, то есть всю крупноблочную программу, где сочетались несочетаемые и сочленялись несочленимые. Баланс на «Литератерре» стал излишней риторической фигурой – кто значился, тот и выступил. Все, кроме верховного жреца «Терры»: Арсений Гончуков, созвавший всех, оказавшихся в зоне его личной досягаемости, в «завершительный» день ничего не читал, а предпочел оставить слово друзьям. Мужской поступок. Впрочем, как все, что делает Гончуков.
Что же случилось? Москва получила новый большой поэтический фестиваль. Нужно ли это ей? Как оказалось, да. Присягаю: люди не расходились до последнего. Ничем таким не мог привлечь их поздний ужин, объявленный в конце, - сидели ради стихов. Пришли, конечно, слушать городских любимцев - Родионова и Емелина, но ведь и после них остались дослушивать остальных.
Что до поэтического биеналле Бунимовича, проходящего раз в два года, - оно другое. Просто другое. Предъявлять к нему оскорбленные счета не хочется – предприятие международное, призванное единить культуры, и поэтому на биеналле, при всей его хлебосольности, попадают люди определенного, что ли, сорта, с определенного рода стихами, нацеленными на интерзвук. Приглашаемый туда неформально, как многие, я всегда ощущал, что круг тамошних избранных никогда не включит моих добрых знакомых, - биеналле проникнуто неким мягким изоляционизмом, не позволяющим ощутить демократический разгул, мощь раскинувшихся на все стороны света пристрастий. Биенаелле –«для своих», вроде аристократического салона, в предбаннике которого можно, конечно, и постоять, и даже с барского стола выкушать, но слово имеют в основном иностранные посланники и местные персоны «близкие ко двору».
У фестиваля, который затеял Гончуков, другая нота: это не самозванно-аристократический, а демократический фестиваль, и, может быть, в первую очередь тех, кто не в чести у биенальцев, хотя наверняка эти среды пересекаются, но слабо-слабо. По-моему, среди гонч-фестивальцев куда больше тех, кого не переводят на иностранные языки и вряд ли примутся переводить – связи не те, уровень выглядывания из-за забора низок. Гонч-фестиваль направлен внутрь, а не вовне. Гончуков – это Россия.
И что же такое «русская нота»? Это чуть меньше истерии, но больше тоски, это если не само безумие, то способ его избегнуть. А как избегают в России? Да хрясь кулаком по столу. И еще поплясать, да еще попеть, как делал Фронт радикального искусства (ФРИ), например. Такой вот водораздел. Те, кто мучил сцену и слушателей 15 и 16 марта 2008 года, выговариваются не с тем, чтобы взвизгнуть и пойти ко дну, а чтобы схватить жизнь за грудки и хорошенько встряхнуть.
У верлибристов западной сексуальной ориентации желание торжествовать над материей давно атрофировалось – они прилежно играют по правилам тех, кого им перевели. А правила эти весьма несложны: современный человек в европейской интерпретации – это интеллектуальный маргинал, и чем больше он умеет находить выгод в созданной ему социальной яме, тем больше ему рукоплещут. Послушное следование евростандартам долгое время раздражало тех, кого на биеналле звали не читать, а задавленно слушать, как презентуют себя служители весьма странного, – безмускульного, текущего сквозь пальцы культа.
И отчасти долгое и порой весьма недоуменное («и это вот – поэзия?!») ожидание воплотилось в Гончукове, который явился из Нижнего и созвал всех, кого любит. Так и надо. Хаотически – да, без разбора, кто прав, а кто статусен, - гуляй! И кому он надобен, этот разбор? Приходи и сработай, как учили, - не за славу, а за душу.
Это поэзия, которую я понимаю и которую я способен запоминать и потом любить. Что-то, конечно, обтемяшивается, опадает со слуха позавчерашней шелухой, но что-то из потока вдруг оживает и саднит под ложечкой эхом призрачной сопричастности. На мерзость – мерзость, на любовь – любовь. Да, в программу затесалась пара откровенных еще подмастерьев, но целиком и в общем чтецам удалось создать неотпускающее напряжение, которое и продержало людей в зале до самого конца.
Лихорадка слушаний не утихает в Москве вот уже третий, кажется, год, когда вдруг стало в три, в четыре раза больше и площадок для выступлений, и даже самих книг. Мы тонем в стихах, словно пытаемся выпить океан соломинкой слуха. Тысячи нас готовы бродить по волшебному лесу созвучий, ища согласия с ними.
«Да-да-да, и я бы сказал точно так же! Почему это простое, важное не пришло в голову мне, а явилось другому? Конечно, потому что тот, другой оказался достойнее меня. Может быть, чище, может быть, праведнее. Наивнее, умнее, чувственннее, честнее!», - так нужно думать о чужих удачах. Не в зловещей тишине, а в благоговенной, а в смехе и хохоте после скоморошьих рулад, там, где возможна разрядка, а не всос в себя закордонных неврозов и подражаний им.
В марте-2008 Нижний и Москва сыграли свадьбу в ЦДРИ. Она получилась шумной, пьяноватой, табачно-тамбурной, чуть скандальной, но именно такой, какими бывают русские свадьбы, – галдящей о пузырящейся изнанке всякого бытия, об искрах жизни, о том, что завтра будет завтра, а сегодня уже пропадает, как симпатические чернила, и что жалеть о нем. Пока дает нам Бог дни, пищу, кров, пусть продолжается на земле и гончуковская, нижегородская «Литератерра». И на будущий год пускай будет еще в ней еще больше народу, чтобы не протолкнуться, чтобы по-ярмарочному, чтобы торговались, надсаживались, вопили куры и петухи, визжали свиньи. А вот кому стихов свежих, кричащих о том, что родились, что свет глаза режет? Кому? Те, небось, шариковыми опять обзовут, дескать, набрали повозку, деревенщина, разошлись… А нам что? У нас и свадьбы свои, и поминки, и крестины, и сватовства.
Ужо нагуляемся.
Но тогда уж и праздновать будем не два дня, а пока не надоест.

Сергей Арутюнов